– Валяй, но не шибко задерживайся. Скоро наши прибегут. Уходить будем.

Двое селян появились вскоре, но двигались медленно. Один поддерживал другого и даже Ивась понял, что случилось недоброе. В страхе заметил:

– Дядя Демид, кажись ранен... один.

– Поглядим, – недовольно бросил Демид и приблизился к кучке мужиков, толпившихся поблизости. – Что, селяне? Чего так притихли?

– Э, мил человек, – отозвался бойкий на язык мужик с бритым подбородком, – чего тут много говорить, когда паны и вовсе озверели. Сам глядел, что у нас деется.

– Богу дуду отдал ваш пан. На недельку вздохнёте хоть, пока наследники не нагрянут. Так?

– Так-то так, мил человек, да нам от этого как бы худо не случилось. Были многие из нас вольными казаками, да то времечко прошло. Жди теперь ещё больших притеснений. Вон Фома семью бросает. А что делать ему?

– Будто не привыкли к ярму! – зло вскричал Демид. – И остальное перетерпите. Такая доля у нашего народа. Кто виноват, что земли наши разодрали на шматки свои же? Теперь под Польшу отпали. Дурни, одно слово!

Ивась кликнул Демида.

– Добрый человек, – обратился к подошедшему Демиду раненый, – что присоветуешь мне, поранен я.

Демид склонился к кровоточащей ноге, из бедра которой обильно сочилась тёмная кровь.

– Рана пустяковая, одначе без знахарки трудно будет. Ползи к ней, и побыстрей. Тебя как звать будет? – повернулся он к второму мужику.

– Меня-то? Омелько, пан казак. Омелько Брыль.

– Я к чему? – продолжил Демид, провожая раненого, подхваченного мужиками. – Фома-москаль решил с нами уйти. Ты-то что решил?

Этот, ещё молодой мужик лет двадцати пяти, помялся, потом молвил неуверенно, потупившись:

– Видно, остаться здесь – самому в петлю залезть, пан казак. Да и мало что я могу здесь потерять. Всё и так отобрал проклятый! – И он бросил на сидящего ещё пана злобный взгляд своих карих глаз. – Пойду с вами, пан казак! Вот только коня я не догадался взять из конюшни пана.

– Это поправимо. Мимо поедем, заберём. И харчей не мешало бы прихватить побольше. А с оружием как?

– Да кто ж о нём вспомнил-то? Теперь надо и о нём подумать. Мы тех собак порешили, а оружие при них осталось. Да и в доме пана можно поживиться – там одни слуги да супруга остались. Блажит...

– Хорошо, Омелько. Приготовься, хотя, что тебе готовить? В доме пана заберёшь всё, что нужно. Семья есть?

– Уже нет, пан казак. Один я остался, – в голосе мужика слышны были неподдельное горе и озлобленность.

– Тогда и раздумывать нечего, – заметил Демид, избегая тяжёлой для мужика темы. – Скоро Фома вернётся – сядем и поедем. Темнеет, а мы всё ещё торчим тут. Поспешать надо. Где пистолеты?

– Ой, пан казак! Мы с перепугу всё побросали! Что теперь будет?

– Ивась, дождёшься Фому, догонишь нас, а мы поспешим, дело не терпит. К дому пана поспешайте.

Демид пустил коня скорым шагом, Омелько семенил рядом.

Дом пана голосил бабьими голосами. У крыльца топтался конюх и нерешительно поглядывал на приближающихся всадника и пешего.

– Ну-ка, приятель, – грубо молвил Демид конюху. – Оседлай нам пару лучших коней, да поторопись! Спешим мы.

Подошёл Омелько, довольно вздохнул, протянул два пистолета.

– Слава Богу! Сохранились. Боялся, что уволокут!

– Больше не теряй, казак!

– Я ж не казак, пан! Никогда пистоля и в руках не держал. Выстрелил он, так я тут же его отбросил. Испугался дюже. Боязно...

– Привыкнешь. Это дело нехитрое. Всяк с этого начинает. С конём управишься? Иди в дом. Поищем чего-нибудь.

Демид не стал ожидать ответа. Он шагнул в сени большой хаты под соломой. Там горела лучина, а в открытую дверь виднелась горница со свечами в бронзовом канделябре.

В горнице рыдала женщина, рядом с кувшином воды стояла девушка. Она обернулась на звук шагов, в глазах застыл страх, граничащий с ужасом. Демиду стало не по себе от этих мечущих глаз.

– Ты чего? Не трону, не бойся! Для этого можно взять эту панну, – и он вздёрнул подбородок на женщину.

Та села, злобно уставилась мокрыми глазами на казака, прошипела с сильным польским акцентом:

– Проклятые! Быдло! Свиньи, звери!

Демида ударило в голову от этих презрительных слов, полных открытой неутолимой злобы. Глаза его прищурились в недобром смятении. Рука взметнулась и нагайка рассекла воздух, опустившись на мокрое лицо, горящее неукротимой ненавистью.

Женщина и девушка взвизгнули, девушка в ужасе прикрыла рот рукой, а полячка задохнулась от боли и неожиданного удара.