фаза 0
до: не пройдёт
Ван Ынбeль, девочка, лежащая на пороге и глядящая в чёрное небо, умирала от кровоизлияния в мозг.
Она бывала в разных параллельных вселенных. Или ей так только казалось. Однажды Ынбeль загремела в мир душевнобольных, когда мама отвела её к своим родителям. В другой раз попала в водоворот радостных сказок и тихого часа (кажется, это был детский сад). Школа стала самой запутанной вселенной: в ней была целая куча тайных мест, как маленьких карманов в большой жилетке.
Теперь Ынбeль лежала на ступеньках и пыталась верить, что загробная жизнь – ещё один мир.
Надеялась, что хотя бы он протянет ей руку.
Ынбeль была школьницей, которая приносила всем конфеты, но к которой никто не подходил, чтобы поздравить с днём рождения. Была патологической лгуньей, что врала о дне рождения – лишь бы от неё не отвернулись. Была любительницей кошек с ужаснейшей аллергией на них. Была дочерью своей семьи: эмигрантов, что десятилетиями слонялись по новой стране в поиске пристанища. Пристанище они нашли, а вот дом – не совсем. Дедушка и бабушка, работавшие с утра до поздней ночи, ведомые страхом вернуться в Корею ни с чем, о дочери не слишком-то заботились. В итоге мать Ынбёль нашла дом и семью в культе (или церкви, как она это называла) и героически тронулась умом, поэтому неизбежно было то будущее, в котором юная Ынбeль умирает – вот-вот, вчера, завтра. Или прямо сейчас. От массового самоубийства прихожан. От тяжести грехов. От удара битой. От опухоли, проросшей в голове. От неудачного падения. Что угодно могло свалить её с ног – и сваливало, а мамин бог смотрел и не вмешивался. Если Ынбeль могла случайно наступить на гвоздь, она обязательно соскальзывала и протыкала стопу.
Сегодня она была неосторожна.
И вчера.
И все свои семнадцать лет.
В детстве мама, отмывающая её ободранные ладони, устало сказала: «Ты всегда жертвуешь своим здоровьем, но не ради чего-то великого, а ради других жертв. Почему? Попробуй ответить, когда подрастёшь».
Мама часто ошибалась, но в тот момент она была бы счастлива, узнай, что оказалась права.
В шесть лет Ынбeль упала с дивана – тогда у неё случилось кровоизлияние в глаза. Она обрадовалась, потому что у девятихвостого лиса, изображённого на клеёнке, взгляд был таким же. Мистическим и классным. Жертва кровью была принесена. Ынбeль похвасталась краснотой перед игрушками, затем промыла глазницы тёплой водой и обложила их чайными пакетиками, но боль только усилилась.
«Тебе жить надоело? Никогда не прыгай по дивану, не бегай под машинами, не залезай на дерево даже за чёртовыми гусеницами».
В восемь лет Ынбeль носилась с мячом по полям, донимала бродячих животных, ненароком наступала на осколки бутылок, копалась в ледяной земле, стреляла режущими пружинками, а ночью орала во всю глотку. Из её порезов могло капать целые сутки. Двое, трое. Десятки часов. Когда бинтов не хватало, Ынбeль свешивала руку с кровати, чтобы с неё стекало в тарелку, как на алтарь. Пачкать простыню на резинке не хотелось.
«Тебе повезло, что не отказали ноги».
В десять лет Ынбeль могла пользоваться аптечкой, наизусть знала номера врачей, умела читать рецепты и ставить себе уколы. Она, одинокая мученица, сидела напротив зеркала и набиралась смелости. На её руках вен совсем не было видно, поэтому приходилось колоть в висок.
«Тебе мало было родиться с синяками на теле?»
В четырнадцать лет ей наконец объяснили, чем она больна. Гемофилия. Плохая свёртываемость крови. Сама по себе редкая болезнь, которая ещё реже передавалась женщинам. Двойная реликвия. Отстой.
«Тебе исполнилось семнадцать – нашими молитвами».
Ещё вчера Ынбeль не могла представить, как очутится на пороге с головокружением. Она ведь только вышла из местной лавки, в которой обменяла старые серёжки на горсть конфет. Только читала гороскоп, закрывшись в кабинке школьного женского туалета. Только гладила рисунок ёжика, с любовью вырезанного на подоконнике в кабинете биологии.
Только и делала, что врала самой себе. Могла. Ещё как могла представить, что однажды не дойдёт до дома.
Настроение испортилось, стоило Ынбeль проснуться. Услышать стук часов и понять: день будет плохим. Если сейчас ей было жарко и больно, то полдня назад в её тело будто воткнули ледяную отмычку и бесконечно долго её прокручивали. Этим утром Ынбeль с трудом поднялась с кровати, но тут же упала к коробке с наколенниками и налокотниками. Скривилась. Она надевала их, когда совсем не могла контролировать движения. Бывало, сваливалась даже от случайного столкновения с вешалкой. Ынбeль сердито затолкала коробку под кровать и кое-как встала. Прошлась по комнате. Одеяла для подстраховки неизменно валялись на полу – они никогда не спасали, но заглушали крики, если Ынбeль всё же падала. Ей нравилось вопить в ткань с радужными розами.
Ынбeль остановилась возле зеркала. Нерешительно откинула со лба намокшую прядь, попыталась улыбнуться. Нахмурилась. Насильно растянула щёки, уродуя себя ещё больше. Хотя куда уж…
– Дорогая, – донеслось скрипучее из-под двери.
Ынбeль вздрогнула. Стала спешно натягивать плотные полосатые колготки, длинную юбку и выцветшую футболку, достающую до тазовых костей. Бросилась к тумбе и нацепила на себя с десяток цепочек и бумажных колец. Растрепала волосы.
– Я принесла тебе покушать, – пальцы мамы аккуратно надавили на дверную ручку. – Поешь фрукты и помолись, пожалуйста.