– Что же нам делать? – спрашиваю я.

От такой картины я даже забываю о своих проблемах. Слишком мелкими они кажутся на фоне глобального катаклизма. Пребывая в изолированном Поселке, постепенно перестаешь видеть масштаб, а он как раз и определяет: будешь ты дальше жить или нет.

– Эксперт вот еще что сказал. Есть такая древняя китайская муд­рость: мир станет лучше, когда пройдет над землей тысяча дождей. Нам оста­ется лишь ждать – ждать, ждать, ждать, – когда эта тысяча благословенных дождей вернет мир в более или менее приемлемое состояние…

Мне это кажется нереальным. Тысяча дождей – это ведь целая вечность. Нам бы как-нибудь дождаться хоть од­ного спасительного дождя, пережить то время, из которого вечность и образуется. Та­ким же призрачным кажется мне и Новый Лес, на­дви­гающийся на нас с каждым шагом. Причем, чем ближе мы подходим к нему, тем менее реальным он представляется. Ноги уже по щиколотку утопают в наметенной пыли, воздух становит­ся глуше, суше, плотнее, серые фантастические сугробы под­ни­маются аж до нижних ветвей, и на них комковатыми на­пла­сто­ваниями лежит та же пыль, осыпающаяся при каждом неосто­рож­ном прикосновении. Впору надевать пылевые маски. С чего я решил, что Новый Лес еще жив: и кустарники, и деревья вы­глядят как заброшенные театральные декорации. Никаких про­блесков зелени. Вероятно, зрение меня все же обманывало. Не­большое круг­лое озерцо, где еще месяц назад стояла тинистая, болот­ная, однако вода, теперь превратилось в яму, заполнен­ную той же унылой пылью. А под ней, если что-то и выжило, то лишь мутные бактериальные пленочки.

– Н-да… – оглядываясь, делает заключение Ника.

Голос его утопает, будто в невидимой вате.

– Ты его не видел месяц назад, - растерянно говорю я. – Он уже совсем погибал… Но когда… исчезла… Аглая… вдруг как бы ожил… Почки набухли… даже листочки… маленькие… проклюнулись… кое-где…

Голос мой тоже мгновенно тонет.

Слова не имеют силы.

– Ну а сейчас – что? – оглядываясь вокруг, спрашивает Ника.

Действительно, что сейчас?

Я осторожно, двумя пальцами, отламываю ближайшую ветку, встряхиваю ее, невесомыми хлопьями осыпается пыль. Ветка совершенно безжизненная: на корявых суставах нет ничего, кро­ме бугристых наростов – твердых, покрытых чешуйками, царапающими кожу. Но в ту же секунду в сознании у меня взметывается вспышка огня и прокатывается по всему телу искрами обжигающей боли. Точно взрывается внутри мозга кро­хотная граната.

Я вскрикиваю.

Ника хватает меня за руку:

– Что случилось?..

– Тише! – как можно убедительнее прошу я. – Пожалуйста, тише!.. Не говори ничего… не двигайся… просто стой… стой и слушай…

Сам я уже слышу тот шепот, который обволакивает меня каждый раз, когда я выхожу на ближнюю к Новому Лесу окраину: такой же невнятный, расплывающийся сумеречными пятнами, состоящий не столько из слов, сколько из мятущихся звуков. Правда, теперь он проступает гораздо яснее. У меня почти нет сомнений, что это голос Аглаи. И хотя цельных, осмысленных фраз, как ни напрягайся, по-прежнему не разобрать, содержание его угадывается без труда. Лес умирает от жажды. Воды… воды… – вот о чем умоляет он. Воды… воды… спасите меня… – заклинает нас обоих Аглая. Голос доносится к нам будто из далей небытия, и временами похож на писк больной птицы: пи-ить… пи-ить… пи-ить…

– Ты слышишь? – спрашиваю я Нику.

Он стоит неподвижно, лишь глаза беспокойно, словно прицеливаясь, ощупывают пыльные заросли.

– Вроде – шорох какой-то…

– Шорох?

– Ну – словно бегают какие-то жучки, паучки… скребут ножками по земле… – Он, будто лошадь, встряхивает головой. – Нет, показалось…

Я прикрываю глаза.

Голос Аглаи заполняет меня, как эхо отчаяния.

Впрочем, это и есть отчаяние.

Вот, даже Нике я ничего не могу объяснить…

Преображение – это легко. Надо мной темное, мутное небо, струящееся как горячее варево. Мутное оно от колоссального облака пыли. Где-то, видимо дальше к Югу, прокатилась очередная буря, и ее душный след сейчас перемещается в атмосфере.

Звезд не видно, желтоватым нарывом чуть-чуть вздувается пятно низкой луны. Я лежу на жестких луговых кочках, старясь дышать спокойно и равномерно. Главное – не напрягайся, советовала мне Аглая. Напротив – расслабься, раскинь руки, прижмись к земле, представь, что ты – трава, корни, листья… Почувствуй мир сердцем растений, ощути, что это не «они», нечто отдельное от тебя, а это – ты сам, такой, каким и хотел бы быть… Не бойся смерти, смерти не будет, будет преображение, я верю, что у тебя получится…

Как раз этого я опасался больше всего: а получится ли у меня? Может быть, пролежу всю ночь на земле, а утром встану и недоуменно пожму плечами. Луг меня просто-напросто проигно­рирует. И потому Лельке я ничего не сказал: она с головы до ног оросит меня потоками слез, а потом выяснится, что все это было напрасно.

О своем плане я предупредил только Ясида.

Сейчас, когда Коменданта не стало, Ясид, несмотря на возраст, оказался самым главным в Поселке. У него – своя армия. Он полностью контролирует муниципалитет. Ему подчиняются даже матерые мужики. Потому, вероятно, что Ясид знает, что делать.

Он единственный, кто это знает.

Не считая, разумеется, Колдуна.

Остальные пребывают в растерянности.

Ясид спросил:

– Ты твердо решил?

– Да, - сказал я.

Хотя сомнения у меня, конечно, были.

– Ладно, попробуй, не стану тебя отговаривать. Место себе присмотрел?

– В низине, рядом с Каменной Балкой.

Ясид подумал:

– Если начнется буря, ее ж заметет. Задохнешься. Почему не на другой стороне?

Я объяснил ему – почему.

– Сомнительный аргумент.