Стоило бы ткнуть хабалку лицом в гранитный стол, где выбито: "с чего вы вообще решили, что он прав, а не просто прикрывает свою задницу?" Но Паша растерялся. Поверил и проникся своей виной. И начала таять.

– Вы неучи! Как вас вообще допустили сюда работать?! Вы коновалы!

– А вы думаете, возможно не совершать ошибок в наших условиях? Вы хоть знаете, в каких условиях нам приходиться работать? И вы вообще не знаете значения слова «коновал», если пытаетесь ругать меня им, – оправдания стоили дёшево, и их никогда не хватало для прощения, но Паша решил разыграть карту, которой можно было отбиться даже в самом гнилом случае. А это была подготовка.

– В каких вы условиях работаете, молодой человек? – растянула хабалка, точно Паша утомил её многочасовым рассказом и никак не хотел затыкаться.

– В изопропиловых, – отрезал Паша, чем вновь перегрузил голову женщины. – Мы бы с удовольствием с этиловым спиртом работали, да только бумажек нужно просто дохрена. Дохренища даже. И все его плюсы того не стоят, не перебивают минусы. А плюс его основной как раз в точности. Дело даже не человеческой ошибке, а в бюрократии, представляете!

– Что вы вообще несёте? – не успокаивалась и продолжала сыпать вопросами голодная до справедливости дама.

– Точно. Не всем это дано понять. В общем, есть оборудование хорошее, а есть плохое. Почти все в нашей стране работают на плохом, потому что так меньше мороки. Но есть минус – ошибок больше.

Женщину пару раз ударило током, что внешне проявилось лишь мимическими изменениями.

– Да вы охренели? – смогла только выдавить она. И вдохнула так сильно, что стала ещё чуть больше.

– Не. Не думаю…

– Да я жалобу напишу!

– Ну и пишите. Только это ничего не изменит. Никто не поменяет фиксатор. Даже не представляю, кому вам стоит пожаловаться, чтобы хоть что-то изменить.

Администраторы, вынужденные наблюдать сцену, признаков жизни не подавали, пока одна девушка не попросила Пашу отойти в сторону. Чуть поодаль от театралов замерла пара человек, у которых нашлись вопросы, но не нашлось сил перелезть через конфликт.

– Да мы уже закончили. Без документов мы всё равно ничего не можем.

Паша, взявший удар на себя и вздорно проигравший, точно забыл о хабалке – развернулся и ушёл. Он захотел спрятаться в кабинете, а ещё лучше – съёжиться на диване, скрывшись от мира за наушниками. Но мог только отвлечься на работу.

Не наделать бы ошибок, думал он, чувствуя неуверенность и кислый привкус в пересохшем рту. Он не совсем понимал, что пугало его больше: нависшая над головой громкая жалоба или риск реальной ошибки. Риск, что он действительно виноват. Не спирт, не врач, который не смог вылечить и скинул всё на гистологию, а он, своими глазами увидевший неверно и руками написавший неправильно.

Хотя стоила ли паника потраченного времени? Не первая ведь уже.

Когда-то в институте добрый преподаватель по хирургии сказал: "смиритесь с тем, что у каждого врача будет своё кладбище". Паша наивно надеялся, что его это не зацепит, если он будет работать в лаборатории. Где он и где пациенты! Однако сурово ошибся. Потом смирился. Потом принял. И отныне казалось данностью оставаться причастным к такому ужасу. А если не принять, то и утонуть можно где-нибудь на дне бутылки.

Замерев перед мелочами на столе, Паша перезагружался. Требовалось хотя бы немного времени, чтобы вернуть глазам и извилинам необходимую остроту, иначе одной жалобой за день не ограничится.

Поработал. Когда пришло время собираться домой, он, вновь превратившийся из переполненного переживаниями человека во врача-гистолога, пребывал в хорошем настроении. Или очень близко к тому. Как гласила мудрость без авторства: профессионал делает хорошо даже в плохом настроении, а в хорошем – творит чудеса. Паша хотел верить, что уже стал профессионалом, несмотря на свои двадцать семь.

Бросив потёртый халат в шкаф, он превратился обратно в человека, только без набросившихся переживаний. Попрощался со всеми, кого застал по дороге. И с первым шагом вне здания вдохнул пыльный воздух. Хоть лаборатория стояла в отдельном от больницы корпусе среди деревьев, да и весь комплекс ютился вдали от дороги, воздух казался Паше захламлённым. И не только ему.

Дома ждала Женя. Несмотря на раннее время она выглядела уставшей, точно отработала двойную смену, и грустной, потому что после двойной смены люди не могли не выглядеть грустными. Лежала в кровати, пролистывая смешные видео в телефоне, но не смеясь. Вообще, это было плохим знаком, но Паша так и не развил в себе клиническое мышление, чтобы капнуть глубже. Да и стоило ли?

– На меня сегодня жалобу написали, – начал с улыбкой он, точно рассказывал анекдот, а не неприятную историю своего дня. – Точнее, угрожали. Но наверняка напишут.

– Тогда чего ты улыбаешься? Премию за такое не дают. Скорее, наоборот, – сухо, почти не своим голосом ответила Женя, лёжа на боку и лишь изредка поднимая глаза, чтобы бросить на него взгляд.

– Явно не из-за жалобы. Просто рад тебя видеть. Сколько таких жалоб ещё будет, печали не хватит из-за каждой переживать, – он лукавил. Несильно, но всё же. Он переживал, сохраняя силы скрывать это. Никто не хотел заводить личное кладбище. А Паша ещё и не хотел, чтобы Женя думала об этом вместе с ним.