Соня закурила сигарету и достала вибрирующий телефон. Сбросила звонок. На экране высвечивалось пятнадцать пропущенных от не подписанного номера, но девчушка знала, что это бабушка. Снова звонок и снова сбросила.

– Я сейчас, – крикнула она друзьям, когда терпеть настойчивую бабку сил не осталось.

Но не успела она взять трубку, как заметила ту впереди, возле школьных ворот.

Она растерянно озиралась по сторонам, топтала замерзшую грязь и постоянно прижимала шарф к шее дрожащей рукой.

Выбросив сигарету, Соня двинулась к ней, желая увести подальше от друзей, но когда старуха ее заметила, кинулась навстречу. Ее глаза были полны слез, лицо бледное, даже несмотря на мороз, а руки, хватающие Соню за лицо, ледяными.

– Сонечка, милая, ты где была? – дрожащим голосом спросила она, сжимая в объятиях. – Я так переживала. Ты почему трубки не брала? Что это за куртка на тебе? Где твоя? Почему кроссовки такие грязные? Господи, а что за синяк на щеке?

– Ба, отстань, – скривилась Соня, отталкивая ту, – ты чего тут делаешь вообще?

– Как чего? Ты же тетрадки забыла, вот я и принесла тебе, – она протянула вперед цветочный увесистый пакет, – там ещё пару булочек купила на обед и сок.

Она смотрела на внучку глазами, полными облегчения и остаточного страха. Мутные зрачки бегали по молодому лицу в поисках чего-то, что было неподвластно подростку. Она ждала ответа, улыбки, благодарности. Она просто светилась, гордилась собой. Тем, что все таки дождалась внучку, пусть и спустя несколько часов. Что смогла отдать ей тетради, что не забыла и про еду, хотя в последнее время частенько страдала провалами в памяти. Она улыбалась так безобидно и нежно, что можно было греться в этой улыбке даже на северном полюсе.

– Ба, – начала Соня, возвращая ей пакет, – иди домой, а? И не реви, а то перед друзьями позоришь меня.

Улыбка мгновенно сошла с лица бабушки, глаза поникли, и снова стало так холодно, что впору бы костер разжигать. Но внучка, казалось, этого даже не заметила. Развернулась на пятках с застывшим отвращением на губах, оставляя родную бабушку одну в так и не высохших ботинках.

Утро тридцать первого декабря не задалось с самого начала. Соню разбудил звук разбивающейся тарелки и дальнейшие попытки бабушки собрать осколки дрожащими руками. Было слышно, как те то и дело снова и снова выпадают на пол, наверняка царапая пожелтевший от времени линолеум.

Девчушка вылезла из постели, шаркая босоногими ногами, и первым делом направилась в ванну. Но бабушка перехватила ее, преграждая путь и глядя в глаза сквозь нависающие веки.

– Чего? – недовольно буркнула она, желая поскорей избавиться он надоедливого опекуна.

– Не могла бы ты подмести? – с мольбой спросила та, наверняка уже зная ответ. – Тарелка разбилась, представляешь? А у меня чего-то не получается убрать.

– Не хочу, ба, – отмахнулась Соня, ныряя в ванную комнату и закрывая щеколду.

Ближе к вечеру бабушка вытащила в зал раскладной стол и принялась выносить блюда. Квартира уже давно была украшена савдеповскими гирляндами и шарами, которые невероятно раздражали Соню. Как и вся квартира в целом: обои в яркий розовый цветок, уже много повидавшие на своем веку и обшарпанные по углам; пыльные кресла с торчащими пружинами, облупившийся сервант, захламлённый хрусталем, какими-то мелочами и утыканный ее детскими фотографиями.

Соня часто заставала бабушку, разглядывавшую их или толстенные фотоальбомы, где сама бабка была ещё молодая, где дед ещё был жив и любовно прижимал ее к груди. Соня никогда не понимала бабушку. Чего грустить по тем, кто бросил? Дедушка ушел, когда ее мать была ещё ребенком, а потом ушла и сама мама, бросив свою единственную дочь на старуху, не способную даже веником воспользоваться.

Конец ознакомительного фрагмента.