— Что вы будете петь? — спросила холодно, красиво располагая руки над белоснежной клавиатурой.

Хороший вопрос. Я не знала, что выбрать. Правда, и выбор у меня небольшой. Ведь что бы я ни исполнила, даже всеми любимый гимн про рождественские колокольчики, на нас господа по-прежнему будут смотреть как на попрошаек. Что ж… Пусть будет так.

— Песенку, — ответила я уклончиво, мило улыбнулась, потупила глазки, как должна была бы сделать испуганная сирота, и, повернувшись к Дракону, неожиданно для гостей затянула громким, заунывным голосом:

— На босы но-ожки в худых сапо-ожках,

По ярмарке, в толпе-е нарядных горожа-ан,

Иду с моне-еткой я, ай-тара-да-дам.

Трещит мороз, замёрзли пальцы,

Но греет ломаный медяк ладонь.

Его отдам, ай-тара-да-дам,

За пирожок с капустой…

Кому-то марципаны, дивные ириски,

А мне, сиротке, чёрствые огрызки, ай-тара-да-дам.

Есть и кошечка у меня. У кисоньки малые котятки,

Подайте Светлой ради, ай-тара-да-дам.

За доброту зачтётся вам, добрым господам…

Директриса покачнулась, закатила глаза и стала съезжать со стула. Классная дама вцепилась в подлокотники стула, тоже пребывая в шоке. Девочки молчали и покусывали губы. А потрясённые гости сидели с круглыми глазами. Лишь Дракон сидел невозмутимый и нагло скалился. Ему смешно.

Когда я затихла, он вскочил с кресла и оглушительно зааплодировал:

— Браво! На бис! — широко улыбаясь. — На бис!

Ошарашенно поглядывая на него, гости, мэр и его жена тоже стали хлопать. Даже Олеана взяла вступительные аккорды.

Что ж, на бис, так на бис.

Я снова затянула песенку, что слышала у уличных попрошаек, только ещё жалобнее, при этом не забывая кривляться от души.

…После повторного исполнения Дракон снова устроил овации. Да так громко, что от хлопков разболелась голова.

— Невероятно грустная, трогательная песня. Лучше любого рождественского гимна. После столь непревзойдённого исполнения я просто обязан поддержать несчастных сирот, кошку и котят.

Он достал из нагрудного кармана дорогого сюртука небольшую книжечку. Черкнул в ней что-то, оторвал лист и протянул полуобморочной директрисе, которая, несмотря на немощь и обморок, вцепилась в него, как речной краб в добычу.

Если честно, мне впервые было стыдно перед ней. Однако иначе я поступить не могла.

Орлица глянула на бумажку, поморгала, после чего узловатыми пальцами быстро свернула бумажечку, спрятала в сумочку и бросила на меня непередаваемый взгляд. И драмы на её угрюмом лице как ни бывало. Как будто и не было только что моей ужасной выходки.

— Сиятельный! Сиятельный! — Орлица спохватилась, что надо бы отблагодарить щедрого дарителя, прижала руку к груди, в районе, где у людей находится сердце. Вот только у неё сердца нет. Однако же её блёклые глаза засияли. От слёз.

— Ты столь щедры! Вы… — она вытерла платком глаза. — Если желаете, Эллария ещё что-нибудь споёт для вас.

— Кхм-кхм… — из вредности покашляла я.

— Вы не слышите, — процедила холодно Олеана. — Так и чудный голос сорвать можно.

— Пожалеем Элларию, — кивнул Дракон. — А вот хор может спеть.

— Песенку? — сощурилась Орлица.

— Рождественский гимн. Потому что уверен, никто другой спеть так же проникновенно, как Эллария, не сможет, — слова Дракона прозвучали как насмешка. Но перечить ему не посмели.

Девочки встали рядом со мной и под дирижирование классной дамы Унины старательно запели гимн.

Я делала вид, что пою, едва двигая губами, потому что все в зале смотрели на Шаллерэна, а он… Он смотрел на меня.

Вот же несносный, мстительный тип. Ему веселье, а мне теперь до конца учёбы сидеть в коморке и питаться засохшими хлебными корочками. И то, если меня не прогонят после возращения в пансион. То-то Орлица поглядывает так, что мне хочется спрятаться.

После гимна супруга мэра выдала каждой девочке по серебрушке и пожелала нам лёгкой дороги. Это значило, что нас выставляют из особняка.