Еще одним важным ингредиентом «Саги об Исландцах» являются скальдические стихи. Здесь Стурла одновременно выступает как традиционалист и новатор. Напомним, что скальдические стихи, в отличие от саг, были авторскими текстами и запоминались буквально [30] . Соответственно, существовала традиция их передачи, в той или иной мере независимая от прозаических комментариев к ним: крупнейшими носителями этой традиции в ХШ в. были дядя Стурлы, Снорри Стурлусон, и брат Стурлы, Олав Белый Скальд [31] . Для рассказчиков саг скальдические стихи служат дополнительным подтверждением, так как при любом раскладе, кто бы ни был их автором участники и очевидцы событий, современники, или заинтересованные потомки, — стихи воспринимаются как автономный от саги источник. Презумпция честности, из которой исходит слушатель, состоит в том, что рассказчик не мог на пустом месте сочинить их для придания достоверности своей саге. Часть стихов в сагах, как установили современные комментаторы, апокрифические, но даже эти случаи оправдываются культурным стереотипом о независимости саг и скальдики. Если лицо, не склонное к версификации, вдруг разражается висой, т. е. правильным скальдическим восьмистишием, или же висы, обращаясь к живущим, декламируют призраки и мертвецы, для средневекового исландца это непосредственно доказывает не ложность рассказа, но — исключительность ситуации. Вероятно, первые читатели «Саги об Исландцах» допускали, что хёвдинг Гицур сын Торвальда после сожжения семьи вполне мог сказать вису № 79 «Боль свежа...», ибо эта виса была уместна в той ситуации, где оказался Гицур. Скорее всего, их не смущала и виса № 54, изреченная конем Сигхвата сына Стурлы перед Битвой на Дворе Эрлюга летом 1238 г. (гл. 132): антикультурно сомневаться в том, что если способность к версификации и могла проявиться у животного, то только накануне смерти хозяина. Опытный читатель, такой как ученик Стурлы Торд сын Нарви, переписывая сагу, мог, впрочем, усмехнуться: виса Гицура оказалась куда незатейливей висы коня. Но ведь бестактно ждать от человека, не обладавшего навыками скальда, формальных изысков в ту минуту, когда у него горе!

Было бы серьезной ошибкой приписывать авторство всех стихов «Саги об Исландцах» Стурле. Если отступить от древнеисландского постулата об аутентичности всех стихов в сагах и взглянуть на 95 вис «Саги об Исландцах» с позиций современной науки, почти везде можно определить где мы имеем дело с передачей чужих текстов, а где с литературной игрой [32] . В ряде глав Стурла цитирует стихи ведущих скальдов своего времени — Гудмунда сына Одда, Стурлы сына Барда, Гудмунда сына Гальти, Снорри Стурлусона, Олава Белого Скальда; со многими из них, если не со всеми, он был знаком лично. Кроме того, Стурла систематически цитирует в саге сатирические стихи о памятных эпизодах, а в одном случае (гл. 72-73) отводит две главы стихотворным откликам современников на инспирированный Снорри Стурлусоном налет на Стурлу сына Сигхвата — т. н. Стихи о Налете на Овечью Гору. Есть все основания отнестись к подобным стихам как к политическому фольклору своего времени: известно, что в XIII в. навыками версификации в Исландии владело большинство населения, а многие не чурались в стихах на случай откровенных выражений, повергающих издателей литературных памятников в смущение. Из 10 стихов-памфлетов, собранных в гл. 72-73, серьезные сомнения возникают в авторстве только одной висы (№ 38), но и здесь автор «Саги об Исландцах», похоже, оставил прозрачный намек. Текст саги гласит: «Той же зимой была сложена еще одна виса, и некоторые приписывают ее Стурле». Читатель автоматически соотнесет имя «Стурла» с жертвой налета, Стурлой сыном Сигхвата, — ему виса и приписана, и упустит из виду, что автора саги тоже звали Стурла [33] . Тем самым Стурла Тордарсон одновременно избежал прямой лжи: ср. его оговорку о том, что атрибуция висы не общепризнанна, и проставил под ней собственную подпись. Как и положено, виса, вложенная в уста Стурле сыну Сигхвата, получилась простой. Зато четверостишие, привидевшееся Стурле Тордарсону накануне Битвы на Дворе Эрлюга (№ 68), вышло гораздо более изысканным: у скальда даже видения должны быть оформленными! В нескольких контекстах Стурла прямо ссылается на собственные стихи. Висы № 84-85 взяты из поминальной драпы (т. е. цикла стихов с рефреном) о Торгильсе Заячья Губа, а висы № 76-78, 94 представлены как экспромты: во всех этих случаях Стурла был непосредственным участником событий, поэтому ссылки на сказанные им слова как с позиций средневекового, так и с позиций современного историка вполне уместны, тем более что Стурла пользуется открытой автоцитацией весьма умеренно (7 вис из 95).

Наиболее важный для понимания композиционного замысла «Саги об Исландцах» пласт скальдических стихов связан не с теми контекстами, где Стурла цитирует современников или самого себя, но с висами, появляющимися в видениях или снах, которые предваряют трагические события. Историк наших дней сильно прогадает, если отнесется к этим стихам только как к условности жанра, рассчитанной на наивную аудиторию XIII в., ибо Стурла наиболее развернуто высказал свою историческую концепцию именно здесь. Неправы будут и те стиховеды, которые, не обнаружив в сценах видений сложных поэтических фигур, увидят лишь стандартные клише, которые, по первому ощущению, мог воспроизвести каждый. Большинство стихов в сценах видений (гл. 16, 23, 65, 122, 130-132, 134, 136, 190) действительно безыскусны, даже нарочито безыскусны, учитывая, что они дошли до нас в передаче Стурлы. Но роль этих стихов в саге трудно переоценить, ибо Стурла воплотил с их помощью иную реальность, противостоящую череде мелькающих в прозаическом тексте событий. Стихи в видениях и снах в «Саге об Исландцах» не просто паузы перед ключевыми эпизодами, но и голос прошлого. В них автор позволяет себе вступать в диалог со знаменитыми исландцами прошлого, ссылаться на саги и песни «Старшей Эдды» и даже вводить в сагу фигуры героического эпоса (Гудрун дочь Гьюки в гл. 190). Через всю «Сагу об Исландцах» проходит образ Смерти порой в мужском обличье (виса № 50), но чаще в женском (ср. висы № 51, 60-61), а иногда — в виде пары существ [34] (двух женщин-гребцов в № 4, двух мужчин в клобуках № 6, и двух воронов в № 72). Смерть в «Саге об Исландцах», в отличие от других призраков и зловещих видений, не разменивается на мелочи и появляется не ради того, чтобы запугать какого-нибудь заплутавшего рыбака перед убийством его соседа [35] . Ее приход сопряжен с кровопролитными битвами и тяжкими преступлениями. Таковы карательная экспедиция хёвдингов против епископа Гудмунда в 1209 г. (гл. 23-24), Надворная Битва с резней, устроенной Стурлой сыном Сигхвата в 1237 г. (гл. 122-124), и Битва на Дворе Эрлюга в 1238 г., где погиб Стурла сын Сигхвата (гл. 136-138). Все эти эксцессы привели к длительной дестабилизации жизни, а последствия Битвы на Дворе Эрлюга были необратимы, так как в Исландии не осталось вождей, способных решать конфликты самостоятельно, без поддержки норвежского конунга. Смерть объявляет исландцам XIII в., что виновны все и все получат по заслугам. Это — идея неотвратимой кары, и вместе с тем исторической памяти: таковы дела людей перед лицом Вечности. Отсюда ссылка на Страшный Суд в висе № 5, которую изрекают в гл. 23 две фигуры в серых капюшонах: «...нет чести нигде / на Страшном Суде». Не менее интересна перекличка с фигурами из прошлого. Она возникает уже в самой первой висе «Саги об Исландцах» в гл. 16, где к некому Эгилю сыну Халльдора во сне приходит его предок, герой «Саги об Эгиле» и величайший из исландских скальдов Эгиль сын Скаллагрима (ок. 910-990). Предметом их беседы является Снорри Стурлусон (!), который составил «Сагу об Эгиле»: Эгиль сетует, что «их родич Снорри» наживает богатство при помощи интриг, а не при помощи меча, ибо текущая в его жилах кровь «бела на вид, как снег». Это не только упрек Снорри в том, что составитель саг в реальной жизни не следует примеру своих героев, но и напоминание о том, что героическая эпоха канула в прошлое. Политика Снорри, стремившегося устранять врагов чужими руками и манипулировать зятьями и детьми, осуждается далее в гл. 64. Здесь Стурла приводит обращенное к Снорри четверостишие известного скальда из окружения Снорри, Стурлы сына Барда, правда, изречено оно, как подчеркивается в саге, в приватной беседе, и проверить авторство Стурлы сына Барда трудно. Так или иначе, Снорри, который был в 1228 г. на пике могущества, сравнивается в висе с легендарным датским конунгом Хрольвом Жердинкой, павшим от рук своего свояка Адильса. Наиболее подготовленные читатели «Саги об Исландцах» знали, что рассказы о Хрольве Жердинке записал именно Снорри Стурлусон — в «Саге об Инглингах» и в «Младшей Эдде» [36] . Но о том, что в 1241 г. Снорри был убит своим бывшим зятем Гицуром сыном Торвальда, в 1280-е гг. помнили все исландцы. Тем самым литературная аллюзия в висе Стурлы сына Барда неизбежно воспринимается как пророчество. В подборке стихов, произнесенных накануне Битвы на Дворе Эрлюга в 1238 г., в висе № 65 призрак, представший некому Йону сыну Греттира во сне, объявляет, что отныне «...начался век ножей». Редкое выражение век ножей (skalmold) известно из эсхатологической песни Старшей Эдды, «Прорицания Вёльвы», где оно употреблено по отношению к последним часам человечества. Скальд Ион сын Греттира неизвестен [37] ; возможно, Стурла Тордарсон прямо цитирует здесь «Прорицание Вёльвы» [38] . Но не менее вероятно, что Стурла ссылается на знаменитый эпизод из «Саги о Названых Братьях», где цитата из «Прорицания Вёльвы», возвещающая наступление века ножей, появляется в висе Тормода Скальда Чернобровой (ум. 1030), сложенной непосредственно перед Битвой при Стикластадире 29 августа 1030 г., где погибли и Тормод, и его господин, норвежский конунг Олав Святой. Виса Тормода есть во всех дошедших до нас редакциях «Саги об Олаве Святом», а также в «Саге о Названых Братьях» [39] . Параллель между «Сагой об Исландцах» и стикластадирским эпизодом с висой Тормода красноречива. В обоих случаях центральное событие саги — битва, где гибнет вождь, уподоблена концу света. Это многозначительное преувеличение нужно автору «Саги об Исландцах» для того, чтобы внушить читателю: в Битве на Дворе Эрлюга погибнет нечто большее, чем Стурла сын Сигхвата, — вся старая Исландия. Ибо Стурла сын Сигхвата, при всех своих недостатках, был последним, кто мог сохранить старый уклад: ни его победителям, ни их противникам не хватило для этого ни авторитета, ни воли.

В заключительной части саги мы порой можем уловить симпатии и антипатии Стурлы в том или ином эпизоде, но до поры до времени они не проясняют общего отношения к происходящему. Так, в гл. 167-168 сообщается, что епископ Хейнрек сын Кара (ум. 1260), проводник воли конунга Хакона [40] поддержал врагов Гицура, которые сожгли семью последнего на Мошкарном Болоте 22 октября 1253 г. С пожарища поджигатели направились к епископу Хейнреку, который немедленно отпустил им грехи (гл. 175). Зато когда Гицур отомстил, убив зимой 1254 г. шестерых поджигателей, епископ тут же предал Гицура анафеме (гл. 176). У Стурлы Тордарсона были основания не любить епископа Хейнрека и сочувствовать наместнику Гицура, Одду сыну Торарина, который в сентябре 1254 г. посадил епископа под стражу (гл. 183). Но Стурла осудил самоуправство Одда [41] , а участников расправы над епископом, Людей с Красивого Мыса, поставил на одну доску с поджигателями: и те и другие — позор своего народа, подонки, утратившие чувство меры. И лишь в гл. 190, вслед за последней битвой смутного времени, наступает время оценок. Как и положено в «Саге об Исландцах», финальный вердикт произносится в видении, но здесь Стурла сделал ход, неожиданный даже для чутких читателей его саги, и вывел на сцену персонаж древнегерманских героических песен, Гудрун дочь Гьюки. Последняя несколько раз является во сне юной девушке по имени Йорейд и выносит приговор современникам автора:

Особенно отвратительны Гудрун дочери Гьюки поджигатели — их ждут муки на том свете, а многих расплата постигнет еще на этом: первое появление Гудрун приурочено к Битве на Поперечной Реке 19 июля 1255 г., где пал главарь поджигателей, Эйольв сын Торстейна. Вина поджигателей, как поясняет Гудрун, в том, что они «...в своем злонравии хотели распространить язычество по всей стране». Более парадоксальные слова из уст персонажа языческих песен трудно себе представить, и Йорейд остается только проснуться. Позже женщина из сна вновь является Йорейд и называет себя, и тогда Йорейд задает законный вопрос, что делают тут язычники. На что следует ответ: «Тебя не касается, — говорит та, — христианка я, или язычница, но я друг моего друга» [42] . Из контекста ясно, какой смысл вложен в слово «язычество» (hei?ni): Стурла использовал его в данной главе в значении «варварство», «деградация общества». Это не менее поразительно, чем само явление Гудрун дочери Гьюки христианам, ведь Стурла был крупнейшим знатоком языческой культуры — саг, эддической и скальдической поэзии. Но если Исландия впала в варварство и погрязла в жестоких распрях, может быть, правы сторонники королевской власти, ратовавшие за подчинение конунгу Хакону? Гудрун отвечает и на этот вопрос: ей «мерзки все птицы, которые гадят в свое гнездо». Эти суровые слова непосредственно относятся к племяннику автора саги, Торгильсу Заячья Губа, послушно исполнявшему приказы конунга, но похожее клеймо заслужили почти все хёвдинги, которые принесли своей стране посильный вред. Так где же правда, если отвратительны и те, кто способствовал покорению страны, и те, кто злоупотребил независимостью? Ответ без обиняков могло в 1280-е гг. дать лишь привидение, но не лагман конунга Магнуса в Исландии:

Упомянутый здесь Бранд Щедрый сын Вермунда, которого Стурла выбрал в качестве национального символа — известный купец середины XI в., общавшийся с конунгом Харальдом Суровым (1047-1066): об этом рассказывается в «Пряди о Бранде Щедром», которая была записана задолго до «Саги об Исландцах». Он выбран не потому что выделялся силой или могуществом, но потому, что остался в памяти как образец гордости и достоинства: в «Пряди о Бранде» Бранд скорей отдаст конунгу Харальду все свое богатство, чем поступится своей независимостью [43] . Увы, к XIII в. эпоха подобных людей закончилась, и общественное сознание перестало соответствовать идеалам Бранда и Стурлы Тордарсона. Раз так, единственный способ сохранить уходящий менталитет как культурное достояние страны — правдиво рассказать сагу о делах недавнего или далекого прошлого. И здесь труды Стурлы не пропали даром. Не только его собственный текст — «Сага об Исландцах» — был вскоре после его смерти переписан и вставлен в обширную компиляцию об истории Исландии XII-XIII вв., «Сагу о Стурлунгах», но были записаны и переписаны лучшие родовые саги, те самые, которые восхищают ныне читателей всего мира, — «Сага о Ньяле», «Сага о Людях с Песчаного Берега», «Сага о Названых Братьях» и т. д. Нам не дано знать, в каком виде эти саги существовали при жизни Стурлы, но то, что он был с ними в той или иной форме — устной или письменной — знаком, не подлежит сомнению: в составленной Стурлой версии «Книги о Заселении Земли» он ссылается на целый свод родовых саг, некоторые из которых ныне утрачены.

Сцену снов Йорейд с речами Гудрун дочери Гьюки можно считать эпилогом «Саги об Исландцах», хотя она и не поставлена в самый конец саги. За ней следует еще несколько глав, и последняя из них (гл. 200) содержит развернутое описание казни Торда сына Андреаса 27 сентября 1264 г. В дошедшем до нас виде «Сага об Исландцах» завершается словами, и по сей день остающимися в силе: «И с тех пор события в Исландии развивались мирно». А значит, эпоха саг завершилась.

Тот текст «Саги об Исландцах», которым мы ныне располагаем, не является ее исконным вариантом: автограф Стурлы и первые списки с него утрачены [44] . Ок. 1300 г. многократно упоминавшийся выше свояк и ученик Стурлы, лагман Торд сын Нарви (ум. 1308) создал из записанных ранее саг об истории Исландии в XII-XIII вв. обширную компиляцию, построив ее вокруг «Саги об Исландцах» [45] . Компиляция Торда известна как «Сага о Стурлунгах», она дошла до нас в двух редакциях XIV в. (АМ 122а fol = St I = «Книга Крюкового Фьорда», АМ 122b fol = St II = «Книга Фьорда дымов»; в обеих рукописях есть значительные лакуны) и в ряде бумажных списков XVII в [46] . Торд поместил «Сагу об Исландцах» после записанных ранее «Саги о Торгильсе и Хавлиди», «Саги о Стурле» и «Саги о Гудмунде Драгоценном». Эти три начальные саги компиляции повествуют о событиях XII в. (ок. 1115 — 1200). Еще один текст — «Сагу о Священстве Гудмунда сына Ари» — Торд разбил надвое: начало «Саги о священстве» (гл. 1-19) по хронологическому принципу вынесено перед «Сагой об Исландцах», а второй фрагмент (гл. 20-29) вставлен между 12 и 13 главами «Саги об Исландцах». Торд также учел записанную в начале XIII в. «Сагу о Хравне сыне Свейнбьёрна», поместив последнюю между 31 и 32 главами «Саги об Исландцах». Между гл. 32-158 «Саги об Исландцах» вставок из других саг нет, хотя Торд теоретически мог дописать небольшие фрагменты сам. Больше всего пострадала заключительная часть «Саги об Исландцах», ибо материал ее пересекался с другими сагами, записанными ранее. Между 158 и 163 главами «Саги об Исландцах» помещена «Сага о Торде Какали» и «Сага о Свиногорцах»; остатки текста Стурлы (гл. 159-162 по теперешней нумерации глав «Саги об Исландцах»), интерполированы в «Саге о Стурлунгах» в эти саги предшественников Стурлы. Торд взял на данном отрезке за основу эти саги, а не текст Стурлы, потому, что они давали гораздо более подробный рассказ о событиях. В то же время сличение версий «Саги о Торде Какали» и «Саги о Свиногорцах», вставленных в «Сагу о Стурлунгах», с уцелевшими фрагментами независимых редакций данных саг показывает, что Торд сократил эти две саги. Компиляция Торда завершалась гл. 163-200 «Саги об Исландцах». Ныне принято включать в нее также «Сагу о Торгильсе Заячья Губа», которая доведена до 1274 г.; эта сага, составленная современником Стурлы Тордом Хитнесингом незадолго до записи «Саги об Исландцах», была в XIV в. включена в текст Стурлы редактором одного из кодексов «Саги о Стурлунгах», т. н. «Книги Фьорда Дымов» (Reykjarfjar?arbok, АМ 122b fol.). В продолжение «Саги о Торгильсе Заячья Губа» в конце ХШ в. была написана «Прядь о Стурле», где рассказывается о самом Стурле Тордарсоне, обстоятельствах его отъезда из страны в 1263 г. и о дальнейшей карьере на службе конунга Магнуса. Начало «Пряди» отсылает к гл. 80 «Саги о Торгильсе Заячья Губаж Повидимому, текст «Пряди» составлен двумя рассказчиками, вторым из которых наверняка был Торд сын Нарви: в гл. 3 «Пряди» сообщается о личных контактах Торда со Стурлой в 1279-1280 гг. Торд, кроме того, вставил в «Сагу о Стурлунгах» несколько коротких текстов, сложенных или отредактированных им самим. Роль пролога к компиляции выполняет «Прядь о Гейрмунде Адская Кожа». Эта прядь записывалась и ранее, но Торд создал ее оригинальную версию, завершив текст генеалогиями, ведущими от знатного первопоселенца Гейрмунда к своим собственным предкам по отцу, т. н. Людям из Ущелья (Skar?verjar). Наиболее ярко литературный талант Торда проявился в составленной им «Пряди о Людях из Ястребиной Долины», где рассказывается о роде хёвдингов Южной Исландии и о сватовстве Торвальда сына Гицура к своей второй жене, матери Гицура сына Торвальда. Торд поместил свою прядь после гл. 11 «Саги об Исландцах». Из того же рода происходила мать самого Торда, так что Торд сын Нарви и Гицур сын Торвальда приходились друг другу родственниками [47] . На этом основании отдельные комментаторы делают вывод, что все хвалебные упоминания о Гицуре и его отце Торвальде добавлены в «Сагу об Исландцах» Тордом, поскольку Стурла якобы не мог изображать Гицура позитивно [48] . Для такого вывода нет оснований. Он не подтверждается ни историей отношений Стурлы и Гицура (см. выше), ни композицией «Саги об Исландцах», ни методами работы Торда, хотя Торд действительно был заинтересован в том, чтобы представить родичей в выигрышном свете, и мог добавить отдельные детали, которые Стурла не знал либо не счел нужным упомянуть. Торд вставил в «Сагу о Стурлунгах» еще два кратких текста, прерывающих ход повествования и предваряющих очередные части компиляции. Это — свод генеалогий и т. н. «Пролог» (Formali): комментаторы полагают, что Торд опирался на ранее существовавшие тексты, но переработал их. Свод генеалогий предпослан «Саге о Стурле», а «Пролог» помещен непосредственно за ней. В этом маленьком, но важном тексте Торд цитирует название саги Стурлы Тордарсона во множественном числе, как «Саги об Исландцах», подчеркивает, что до Стурлы никто эти саги в Исландии не записывал, и завершает свой комментарий панегириком Стурле.

Рис. 1. Размещение глав «Саги об Исландцах» в «Саге о Стурлунгах»

Составитель «Саги о Стурлунгах» Торд сын Нарви стремился и к полноте изложения: он включил в свою компиляцию все записанные ранее тексты, которые считал надежным источником информации об истории Исландии в XII-XIII вв., и к максимальной связности; написанные им самим вставки и проведенная им редакционная работа объясняются именно сочетанием этих двух установок. Торд старался соблюсти хронологический принцип и по возможности устранял повторы. Поэтому самое начало и конец тех саг, материал которых дублировался другими текстами компиляции, оказались обрезаны. Не исключено, что эта участь не миновала первых и последних строк «Саги об Исландцах», но опущенные Тордом куски не могли быть пространными. Не только Торд, но и сам Стурла ориентировался на записанные ранее саги: гл. 1 «Саги об Исландцах» начинается в 1183 г. ровно там, где кончается «Сага о Стурле <Старом>», и ссылается на события этой саги [49] . Применительно к верхней границе, гл. 200, возможность проверки отсутствует, но нет явных причин считать, что сага завершалась не рассказом о событиях 1264 г., а была доведена, например, до смерти Гицура сына Торвальда в 1268 г. Как отмечено выше, на протяжении всей саги Стурла отслеживал логику развития распрей, а не вехи биографии персонажей, и было бы странно, если бы он в самом конце текста поменял композиционный принцип. Скорее уж, такого приема можно было ждать от Торда, который был родичем Гицура. Поэтому отсутствие в тексте «Саги о Стурлунгах» глав о последних годах жизни Гицура, с нашей точки зрения, доказывает, что этих глав не было и в первоначальном варианте «Саги об Исландцах».