Против устья Русской реки, Сысой с обидой указал Алексейке Кондакову на берег.

– Корят, что устроили крепость не здесь, а на горе. Тебя и Кускова не вспоминают, все на меня валят.

– Ты был приказчиком, Кусков уволился. А я причем? Служил у вас на посылках, – с важностью и усмешкой на губах оправдался креол. Кончики его усов подрагивали. – Зато теперь имею благородный чин… – Недосказанное: кто, мол, ты и кто теперь я, можно было понять по его виду.

Сысой тоже усмехнулся, мотнул бородой и отошел в сторону.

Знакомым путем, вдоль берега судно вошло в залив Малого Бодего, названный Барановым заливом никогда не бывавшего здесь благодетеля Компании графа Румянцева. Пустынный берег одного из первых мест промыслов в Калифорнии оберегался Россом для стоянок больших судов. Здесь была пристань, сарай для товаров, отправляемых на Ситху, баня, построенная Шмидтом. Сюда часто свозили из крепости муку и солонину, сюда же переносили кирпичный завод из Росса, потому что удобней отправлять кирпичи в Ново-Архангельск, хотя глина возле крепости была лучше. При пристани служил креол, и жили особняком несколько индейских семей. К фактории жалась поредевшая деревня мивоков, которые считали себя русскими подданными. Здесь было спокойней, чем при крепости, пока не приходили, отстаивались, грузились и разгружались компанейские суда. Но, когда они приходили, всем здешним людям хватало суеты, толкотни и начальственной дурости.

Сысой, глядя вслед высаженным контрактникам, с которыми прибыл из Охотска, добром вспомнил Уруп, где спокойно строили и удачно промышляли, наверное, потому, что был ясный наказ и за спиной не стоял дурень, которым помыкали вышестоящие дураки, как представлялась промышленным людям компанейская иерархия. Глядя на знакомый берег за бортом шхуны, он подумал вдруг, что судьба все же милостива к нему. С тех пор, как Росс оставил Кусков, принимавший на себя всю эту дурь, Сысой жил в отдалении и теперь опять, как Герман на свой Еловый Валаам, возвращался на знакомые острова. Чана тоже пристально разглядывала сушу. Там была не чужая ей деревня со многими знакомыми людьми.

Кондаков поставил вахтенного возле якорного троса и кивком головы позвал Сысоя за собой. Они вошли в капитанскую каюту. Шкипер сел, вынул из шкапчика штоф рома, выставил на столик две чарки для долгого разговора. Бывший штурманский ученик сильно переменился, пообтесался в Питере, стал похож на других младших офицеров, присылаемых на Ситху, «как петушки из одного курятника» – насмешливо поглядывал на него Сысой, но приметил первые седины в кончиках усов.

Лешка сел, забросил ногу на ногу и поднял чарку:

– За встречу! Прежде было не до того.

– Во славу Божью! – Сысой в два глотка опрокинул ром в бороду.

Кондаков отхлебнул, как клюнул, отставил чарку в сторону и заговорил:

– Помнишь, как я пропадал в Счастливой горе? А потом – золото в верховьях Большой реки – Рио-Гранде.

Сысой кивнул и, восчувствовав первую волну хмеля, кинул в рот подсоленный сухарик из гималайского ячменя.

– Так вот, на Ситхе и в Петербурге пытали с пристрастием про то золото и ту пещеру, – креол презрительно усмехнулся и хмыкнул. – И я, дурак, думая, что золото добыть – государю послужить, все им рассказывал. Не знаю, верили мне или нет, но наказали настрого никому о том не говорить, даже взяли подписку будто я врал сдуру и отправили учиться… Понял? – Вскину пристальный черный взгляд. – Никому не нужно здешнее золото. Его боятся. И я понял, буду упорствовать – они бы меня убьют.

– Кто? – поднял брови Сысой.

– Директора! Бездельничают, а жалованье у них ого-го! Живут, сундуки золотом набиты. – Кондаков обидчиво посопел, опрокинул остатки рома в рот и раздраженно стукнул пустой чаркой по столу. – Зачем им новое государево дело?!

– На то и власть, – равнодушно пожал плечами Сысой.

Креол долго всматривался в его глаза, на что-то намекая, что-то выпытывая, потом, с усмешкой, процедил сквозь зубы:

– А мы кто? – и, помолчав, заговорил ровным голосом, принимая прежний облик офицера. – Располнел на нынешнем окладе. Наверное, не пролезу в ту щель, как тогда. Но если нанять пеонов и расширить вход – можно вынести столько золота, сколько душа пожелает.

– Для чего? – без любопытства спросил Сысой. – Шмидт, без тебя, тоже пытался мыть золото. Поставили в вину!

– Правильно мыслишь! – Язвительно усмехнулся креол и придвинулся лицом к его лицу. – В России и колониях ничего кроме каторги с него не получишь, но в Соединенных Штатах золото – богатство и власть. Там им законно владеют все граждане.

– Ну и пропади оно, такое богатство! – Тряхнул бородой Сысой.

Кондаков снова принялся буравить его испытующим взглядом, потом как-то остыл, расслабился, плеснул в чарки рому на четверть. Скрипнула дверь, в проем просунулась головка Чаны:

– Тятька, ты здесь? – пролепетала дочь.

– Да куда же я денусь от тебя, милая?! – ласково улыбнулся Сысой. – Ну! За помин души твоего отца Михайлы! – Влил в бороду ром. – Славный был стрелок. Слыхал, что помер. – Встал, потянувшись к дочери.

– Пятнадцать лет уже… Но на Ситхе еще двое Кондаковых, – раздраженно пробормотал вслед шкипер. – Не переводимся! – Тоже выпил ром одним глотком, встал и нахлобучил шляпу, показывая, что разговор закончен.

Шхуна простояла ночь на якоре, а ранним утром, при ветре с суши, вышла в море и, покачиваясь на волне, двинулась к югу. Ввиду берега с белыми обрывами и песчаным пляжем залива Дрейка, где лет за триста предводитель английских разбойников чистил днище корабля и приводил индейцев в подданство английской королеве, Сысой думал, чья она, эта ничейная земля Нового Альбиона? Пройдя мимо залива, судно повернуло к Ферлоновым камням. Передовщик поднялся на капитанский мостик к Кондакову, громко распоряжавшемуся сменой галсов. Шхуна схватила парусами устойчивый дневной бриз, и вскоре подошла к острову, на котором был стан партии байдарщиков.