X.

Наступило лето. Сибирские старцы куда-то исчезли и больше не показывались в Ушкуйском заводе. В докторской кухне водворились мир и тишина. Кучер Игнат, как ни в чем не бывало, исполнял свои кучерския обязанности, а Ага?ья управлялась в своей кухне. Прасковья Ивановна была рада, что все уладилось само собой. -- Старцы ушли в горы,-- сообщала горничная Паня. -- Совсем? -- Неизвестно... Марья Тимо?еевна знает, но ничего не говорит даже Ага?ье. -- Ну, а что же Ага?ья? -- А ничего... Все молится по-своему и ест только из своей чашки. Игнат все молчит... Ага?ья за лето сильно похудела, потому что постилась и волновалась. Синяки прошли, и она сделалась еще красивее. Глаза, благодаря худобе, казались больше и смотрели таким хорошем, вдумчивым взглядом. Доктор как-то встретил ее в столовой, когда Прасковья Ивановна заказывала обед, и невольно залюбовался ею. -- Какая красивая женщина,-- подумал он вслух. Прасковья Ивановна была ревнива и надулась. Помилуйте, любоваться кухаркой,-- что же это такое? -- Что же, я не слепой,-- как то по-детски оправдывался доктор.-- Да, очень красивая женщина. И лицо совсем какое-то особенное. Становой ?едор Иваныч еще раньше обратил свое благосклонное внимание на Ага?ью, и доктору не нравилось, что при встрече с ней он отпускал довольно свободныя шуточки. Сейчас ?едор Иваныч удвоил свое внимание и несколько раз повторял: -- Очень приятный бабец эта ваша Ага?ья... Уж, кажется, я знаю женщин, каждую бабу в своем стану по имени могу назвать. И вообще, доктор, говоря между нами -- Прасковья Ивановна не слышит?-- да, говоря между нами, я предпочитаю простую русскую бабу всем этим барыням. А ваших ученых женщин -- уж извините меня за откровенность -- просто ненавижу. -- Да где вы видали ученых женщин, ?едор Иваныч? -- А вообще... Для меня ученая женщина напоминает собаку, выкрашенную в зеленую краску. -- Да ведь вы и собак таких нигде не видали? -- Не видал, а ненавижу... То ли дело какая-нибудь Ага?ья. У нея все как-то кругло выходит, и говорит она какими-то круглыми словами... У, батенька, поверьте мне, что я отлично знаю женщин. Была тут одна дьяконица... Ну, да это все равно... Вообще, отлично понимаю этот самый женский вопрос. Пренебрежительный тон, которым ?едор Иваныч говорил о женщинах, не нравился доктору, и он в то же время ловил самого себя в этом отношении, потому что относился к женщинам немного свысока, с прибавкой специально-докторской точки зрения на этот деликатный предмет. А такая точка зрения, к сожалению, существовала, хотя доктор и считал себя поборником женскаго образования и верил в женскую эмансипацию. Но все это было в области теоретических мечтаний, а настоящая реальная женщина (Прасковья Ивановна) как-то совсем не укладывалась в эту рамку. Почему, например, он сожительствует с той же Прасковьей Ивановной? А так, по неизвестным причинам, как складывается большинство таких сожительств. Свежая молодая девушка, которая отлично варила свой малороссийский борщ, пела малороссийския песни и танцовала с ?едором Иванычем гопака -- вот и все. Прибавьте к этому сближающую обстановку совместной медицинской работы, полныя белыя руки Прасковьи Ивановны, заразительный веселый смех -- и женский вопрос для даннаго случая был решен. В голову доктора как-то даже не заходил вопрос, любит он или не любит Прасковью Ивановну. Затем явилась привычка, и день шел за днем. Кучер Игнат относился к бабам презрительно, как все кучера. Но в одно прекрасное утро пришел к доктору и, глядя в угол, заявил: -- А я к тебе, барин... -- Что случилось, Игнат? -- А ты бы поговорил с Ага?ьей... Совсем отбилась от рук бабенка. -- А зачем ты ее бьешь? -- А кто же ее будет учить? Поговорите вы с ней, барин, может, она вас больше послушает... Ага?ья в докторском кабинете. Она остановилась у дверей и смотрит на барина спокойными, добрыми глазами. Доктор только сейчас заметил, что у Ага?ьи чудные темно-серые глаза с поволокой и мягкие, как шелк, темно-русые волосы. -- Вот что, Ага?ья...-- начинает доктор, подбирая слова.-- Приходил Игнат и просил переговорить с тобой. У вас что-то такое там вышло... Одним словом, он жаловался на тебя. -- Не жена я ему больше, барин,-- с покорной ласковостью отвечает Ага?ья, оправляя сарафан.-- Напрасно только тебя безпокоил, значит, Игнат. -- Как не жена? Ведь вы венчаны? -- Жена бывает от Бога, а не от людей... -- Ты его все-таки любила? Ага?ья не понимает вопроса. Доктор поправляется: -- Ну, по-вашему, жалела? -- И сейчас жалею... -- Так в чем же дело? -- А уйду я от него, от Игната... Своя-то душа дороже Игната. Ни к чему мы жили... так... Один грех. Всякая баба грешная, барин... И хуже нет нашего бабьяго греха. Мужик-то какими глазами на бабу глядит? И что ему от нашего брата бабы нужно? Вот это и есть самый настоящий бабий грех... Разве такой-то муж думает о бабьей душе? Для него что лошадь, что баба -- одна одну работу работает, другая другую. И не один мой Игнат, а все мужики на одну руку. Вот я и уйду... -- В скиты? -- Не знаю, ничего не знаю... -- А кто же знает? Ага?ья в ответь только опустила глаза. Доктор заметил, что у нея чудный, свежий рот и удивительно красивые зубы. И смущение так к ней шло. Доктору вдруг захотелось сказать ей что-нибудь такое хорошее и доброе, чтобы поддержать эту проснувшуюся душу, утешить ее, просто -- приласкать, приласкать по-хорошему, как ласкают ребенка. -- И вам не страшно, Ага?ья?-- неожиданно для самого себя спросил он. Она посмотрела на него так просто, доверчиво и ответила тоном человека, который много страдал и привык к своему положению: -- Как же не страшно, барин? И еще как страшно-то... Как раздумаешься про себя -- головушка с плеч. Отец с матерью сели покорами... Мать-то как убивается. Тоже не чужая. А что же я могу? -- В лесу скучно будет жить. -- Богу молиться не скучно... Грехи буду отмаливать. -- Да... Так что же сказать Игнату? -- А то и скажи, что... что... Ага?ья закрыла лицо руками и тихо заплакала. Доктор смотрел на нее и не знал, что ей сказать в утешение. Ведь, в сущности, она была права... Да и что он, гражданин Рихтер, мог ей сказать: живи с нелюбимым мужем и спасай свою душу у меня в кухне. А ее манило пустынножительство в горной глуши, жажда подвига, страстное желание стряхнуть с себя всякую женскую скверну. Сколько в последнем для этой простой и чистой души было поэзии, смысла и неотвратимой ничем тяги... И как сейчас он, гражданин Рихтер, вот сейчас понимал ее, всю понимал, с ея нелепыми словами, полумыслями и родовыми муками внутренняго духовнаго человека. Кучер Игнат получил от барина неожиданно для него суровый ответ: -- Вы, Игнат, просто негодяй и пальца не стоите Ага?ьи. Бить такую женщину -- это... это... Одним словом, вы -- негодяй. Кучер Игнат долго чесал в затылке, переминался с ноги на ногу, как спутанная лошадь, и кончил тем, что погрозил в пространство, неизвестно кому, кулаком.

XI.

С гражданином Рихтером делалось что-то странное, непонятное, радостное и пугавшее его. В его жизнь ворвалась новая струя, которая провела резкую грань между его прошлым и настоящим. Он не узнавал самого себя. Ему иногда делалось совестно, хотя при самом тщательном анализе он ничего нехорошаго и не находил. Выходило как-то так, что как будто он до сих пор даже не жил, потому что не испытывал никогда того радостнаго волнения, которое сейчас захватило его. "Неужели это... это...-- думал он, не решаясь назвать настоящим именем свое душевное настроение.-- Не может быть... Пустяки и вздор!.." Он точно оправдывался перед самим собой, как делают безнадежно больные. Потом он открыл массу новых вещей, которых раньше не замечал, а главное -- открыл другого себя, того себя, который до сих пор был точно похоронен. Боже мой, как хороша жизнь, как хорошо светит солнце, как ласково зеленеет трава, как мило шепчет с ней ветер... Ему хотелось думать стихами, чтобы придать гармонический ритм своим чувствам. Прасковья Ивановна часто наблюдала его испытующими и взвешивающими глазами, и на ея лбу всплывала жирная морщинка. Она инстинктом догадывалась, что с гражданином Рихтером творится что-то неладное и что он скрывает от нея свое настроение. Не свойственной южанкам пылкости она решилась действовать стремительно, не откладывая дела в долгий ящик. Становой ?едор Иваныч было немного удивлен, когда Паня передала ему записку Прасковьи Ивановны. Она приглашала его в необычное время, т.-е. утром, когда гражданин Рихтер занимался в своей больнице. -- Гм.. Скажи барыне: хорошо,-- ответил ?едор Иваныч, перечитывая записку. Когда Паня ушла, ?едор Иваныч подошел к зеркалу, подмигнул самому себе и лукаво улыбнулся. Он немножко ухаживал за Прасковьей Ивановной и... мало ли что могло быть с специалистом по женскому вопросу? Конечно, гражданин Рихтер хороший человек, по ведь и он не дурной. В докторской квартире ?едора Иваныча ожидало самое горькое разочарование. Прасковья Ивановна встретила его почти сухо. -- Мне необходимо переговорить с вами по очень важному делу, ?едор Иваныч... -- К вашим услугам, Прасковья Ивановна... -- Благодарю. Я всегда знала, что вы хорошо относитесь ко мне... И теперь... да... Прежде всего: все должно остаться в самой строгой тайне... между нами... ?едор Иваныч поднял плечи, надулся и принял такой вид, точно превратился в несгораемый шкап, в котором можно безопасно спрятать все драгоценности. -- Садитесь, ?едор Иваныч... Разговор происходил в гостиной, что тоже не представляло особенной интимности. -- Видите ли, ?едор Иваныч...-- решительно заговорила Прасковья Ивановна, глядя на гостя своими темными, как черная смородина, глазами прямо в упор.-- Ведь вы знаете нашу кухарку Ага?ью? Да? ?едор Иваныч прищурил глаза, делая вид, будто старается припомнить. -- Брюнетка? -- Нет, шатенка... Но это все равно для вас. Да, так если бы вы, ?едор Иваныч, выслали ее куда-нибудь подальше... -- Позвольте, т.-е. как это выслал? -- А как высылают? Вам это ближе знать... -- Позвольте, сударыня, вы можете выслать ее гораздо проще, т.-е. отказать от места, как поступают с прислугой. -- Ах, это совсем не то, ?едор Иваныч... Во-первых, она ничего не сделала такого, за что бы я могла ей отказать, а во-вторых... мне даже как-то неудобно это говорить... Одним словом, могут подумать, что я это сделала из ревности. Понимаете? "Любезный антихристов сосуд" был совершенно озадачен. Вот положение... Уж не рехнулась ли Прасковья Ивановна, потому что городит совершенно несообразное, точно с печи свалилась. -- Знаете, Прасковья Ивановна, высылают людей только по приговору суда или по каким-нибудь чрезвычайным случаям. -- По чрезвычайным?.. Вы, пожалуйста, не подумайте, что я прошу вас удалить Ага?ью из ревности... Конечно, вы понимаете, что верх нелепости ревновать к какой-то несчастной кухарке... да... Затем, ведь я не говорю вам решительно ничего такого, что могла бы сказать вот про эту Ага?ью? -- Решительно ничего. -- Ведь я не говорю вам, что к ней по ночам приходят два беглых разбойника, которых она называет старцами? -- Нет, не говорите, Прасковья Ивановна... -- Ведь я могла бы вам сказать, что эти бродяги собираются у Марьи Тимо?еевны и наша Ага?ья бегает туда? И я не говорю... -- Ничего не говорите... -- Наконец я могла бы вам сказать, что она не желает жить с мужем и собирается бежать с сибирскими старцами куда-то в горы? -- Да, очень могли бы... -- Я не люблю мешаться в чужия дела, ?едор Иваныч, и если бы дело коснулось ревности, то завтра бы моей ноги не было в этом доме, как ни было бы это тяжело для меня, как для женщины. Вы понимаете меня? -- О, совершенно, Прасковья Ивановна... Подслушивавшая у дверей Паня сломя голову оросилась в кухню и, задыхаясь от волнения, сообщила Ага?ье, что ?едор Иваныч хочет ее посадить в тюрьму, и что барыня упрашивает его не делать этого. Ага?ья выслушала это известие совершенно спокойно, не проронив ни одного слова. -- ?едор Иваныч сказал, что ты подманиваешь разбойников, чтобы убили господ,-- продолжала Паня,-- и что Марью Тимо?еевну он посадит в острог вместе с тобой... ?едор Иваныч уехал, дав честное слово, что все останется в тайне, и что он, с своей стороны, примет меры. Вечером "весь" Ушкуйский завод, конечно, уже знал, что Прасковья Ивановна хотела сначала отравить Ага?ью, а потом отравиться сама, и что, только по свойственной ?едору Иванычу проницательности, он предупредил катастрофу. -- О, я знаю, что такое женщина, хотя никакой медицине и не учился,-- повторял ?едор Иваныч, лукаво подмигивая. Гражданин Рихтер узнал эту историю последним, когда вечером играл в карты у мирового судьи. Он остался без пяти, обявив маленький шлем, и уехал скоро домой. Прасковья Ивановна совсем не ожидала, что он так рано вернется домой, и хотела что-то такое сказать относительно ужина. -- Не нужно,-- довольно резко ответил ей доктор.-- Должен сказать вам, сударыня, что я знаю все и считаю ваше поведение недостойным порядочной женщины... да!.. Побледневшая Прасковья Ивановна хотела что-то возражать, но доктор хлопнул дверью и ушел к себе в кабинет. Поздно вечером, когда Прасковья Ивановна уже улеглась спать, в окно докторскаго кабинета кто-то осторожно постучал. Это была Ага?ья. -- Пришла проститься, барин... Пожалел -- купил ты меня... Вот принесла тебе на память рушничок (полотенце), сама пряла, сама ткала, сама вышивала узоры. Не поминай лихом... -- Куда ты, Ага?ья? Ты с ума сошла... -- А куда иголка, барин, туда и нитка... Прощай, милый барин... Доктор хотел выскочить во двор, чтобы удержать Ага?ью, и в дверях кабинета чуть не сшиб с ног подслушивавшую Прасковью Ивановну. Она не сказала ни слова, а только смотрела на доктора широко раскрытыми глазами. Он понял стоявший в этих глазах немой вопрос и, задыхаясь, ответил: -- Да, да, вы угадали... Я люблю ее!..

XII.

Ага?ья исчезла, как тень. Куда она ушла -- никто не знал, хотя все и догадывались, что ей некуда было итти, кроме скитов. -- Куда ей деться окромя,-- сурово отвечал Игнат, примирившийся с фактом.-- Старцы уволокли, как волки овцу... Гражданин Рихтер был мрачен. Он ничего не говорил о своем настроении и отнесся с презрительным равнодушием к гнусному поведению Прасковьи Ивановны. Последняя давно раскаялась в своем проступке и не знала, чем и как возстановить свою репутацию в глазах гражданина Рихтера. Она, по женской логике, во всем обвиняла ?едора Иваныча, который все разболтал, как базарная баба, а потом в ея глазах оставался виновным и гражданин Рихтер, который своим поведением довел ее до гнуснаго предательства. Если бы он вступил с Ага?ьей в преступную связь -- это еще можно было бы понять и такие факты случаются, но полюбить свою собственную кухарку, женщину, у которой такия громадныя красныя руки, широкая мужицкая спина и, главное, ноги... Она не могла никак понять, что для гражданина Рихтера совсем не существовало ни Ага?ьиных рук и ног ни Ага?ьиной спины. Ага?ья для него оставалась той чудной русской женщиной, которая незримо и безыменно творила всю русскую историю. Прошло лето. Наступила осень. В конце октября выпал первый снег. Однажды утром пришел к доктору кучер Игнат и заявил, что он уходит и чтобы искали другого кучера. -- Куда же вы уходите?-- полюбопытствовал доктор. -- Я-то? Не знаю... так... тошно мне... Пойду искать Ага?ью. -- Где же вы ее найдете? В горах много места... -- Уж я-то найду... Летом старцам везде дорога, а зимой прошел или проехал -- след и остался, а их я по следу и найду. Игнат ушел, и гражданину Рихтеру было совестно, что он бранил его негодяем. Вместо Ага?ьи была нанята другая кухарка, вместо Игната -- новый кучер. Происходившая в докторской кухне драма начала понемногу зарастать травой забвения. Только приезжавший изредка ?едор Иваныч, когда оставался с доктором с глазу на глаз, говорил: -- Ага?ья не вернулась? -- Нет... -- Ну, я приму свои меры... Впрочем, она могла уйти в другой стан -- тогда я безсилен. Помолчав немного, ?едор Иваныч прибавлял: -- А славная была бабенка... -- Не будемте говорить об этом, ?едор Иваныч. -- Действительно, наплевать. Наверно, она ушла из моего стана... Наступила зима, суровая, снежная. Гражданин Рихтер чувствовал себя как-то особенно скверно. Его охватывала неопределенная глухая тоска. День за днем тянулся с унылой медленностью, а люди точно не жили, а только отбывали повинность собственнаго бытия. В докторском домике водворилась какая-то хроническая скука. Прасковья Ивановна тоже чувствовала себя хмуро. Она, несмотря на все свои старания, никак не могла возстановить своей репутации в глазах гражданина Рихтера, и это угнетало ее с каждым днем все сильнее и сильнее. Она отводила душу только с своей горничной Паней, которую вывезла из Малороссии. -- У нас теперь на Украйне как хорошо...-- повторяла Папя с. тяжелым вздохом.-- Поедемте, барыня, домой?.. -- Некуда мне ехать, Паня. Прошло Рождество, масленица, и наступил Великий пост. Суровая уральская зима долго не сдавалась на ласки начинавшейся календарной весны. Провертывались и теплые деньки, а потом опять падал снег, выла мятель и замерзала оттаявшая вода. Эта пестрая погода, когда зима точно боролась с весной, характерно называется отзимьем. Особенно скучны были вечера, темные, неприютные, раздражающие своей безнадежной тоской. На Урале весна очень коротка, и зима почти без всяких предисловий переходит прямо в лето, тоже короткое, но полное своеобразной прелести. Среди скверных и тяжелых дней бывают еще более скверные и тяжелые. Именно в один из таких мрачных дней в докторский домик завернула Марья Тимо?еевна. Дело было вечером, и она, по обыкновению, прошла сначала в кухню. Паня, целый день вертевшаяся в кухне, сообщила об этом событии господам, которые пили чай в столовой. -- У ней есть какое-то дело до вас,-- обясняла она, задыхаясь от совершенно безпричиннаго волнения. -- Зови ее сюда,-- коротко приказала Прасковья Ивановна, чтобы насолить гражданину Рихтеру, который усвоил гнусную привычку за вечерним чаем читать вечную газету и изводить ее угнетающим молчанием. Марья Тимо?еевна вошла в столовую крадущимся шагом, точно боялась кого-то разбудить. Прасковья Ивановна пригласила ее сесть, что делалось тоже на зло гражданину Рихтеру, прятавшемуся за газетой. -- Ну, каково вы поживаете, Марья Тимо?еевна?-- с усиленной ласковостью заговорила Прасковья Ивановна, обрадовавшаяся живому человеку. -- Какая уж наша жисть...-- певуче ответила Марья Тимо?еевна, оглядываясь кругом, точно ждала какой-то засады.-- так, день да ночь -- сутки прочь... -- Чаю хотите? Ах, да, ведь вы не пьете чай... Я вам сделаю просто сахарной воды с вареньем... Ведь вы любите варенье, Марья Тимо?еевна? -- Ох, не до угощенья мне, Прасковья Ивановна... Головушка с плеч! Вот какое дело... -- Что такое случилось, Марья Тимо?еевна?!. -- Да уж не знаю, как тебе и разсказать... Марья Тимо?еевна еще раз оглянулась кругом и заговорила уже шопотом: -- Сижу я это третьева-дни вечером, а в окошко кто-то и постучи... Страсть я перепугалась, потому как живу одна с дочерью, и всякий может обидеть. Выглянула в окошечко, вижу, стоит старец Спиридон... У меня так сердце и упало. Чувствую, что он не с добром... Ну, пустила его в избу, а сама глаз с него не спускаю. Ну, снял он с себя шубу и говорит: "Приказала тебе, Марья Тимо?еевна, Ага?ья долго жить...". У меня ноженьки подкосились, гляжу на него, а сама ничего не понимаю. Затемнилась вся... "Какая Ага?ья?" -- спрашиваю.-- "А, грит, которая у дохтура в стряпках жила. Она самая"... Заплакала я, глупая, Налагая тоже ревет... И что бы, думала, вышло? Эти самые сибирские старцы совсем даже безсовестные, т.-е. Матвей. Это он тогда увел от вас Ага?ью в лес. Сначала для прилику упоместил ее у двух старушек-скитниц. Она там и жила до снегу. А потом обявился Игнат и начал жену звать домой или чтобы она жила с ним. Он тоже хотел спасать душу. Матвей-то тут и оказал себя настоящим волком. Прогнал Игната, а Ага?ью увел к себе в избушку. А она идет за ним, как коза... Грешно и разсказывать-то. Все Ага?ья делала, что ей Матвей ни скажет... Ах, грех, грех!.. У Сипридона-то все на глазах было, потому как он вместе с Матвеем в одной избушке спасался. А Игнат-то в том роде, как последняго ума решился. Всю зиму, слышь, все по скалам бродил, а потом высмотрел себе пещеру и поселился в ней с другим скитником. По весне, этак неделе на шестой поста... ох, грех и разсказывать-то! Тяжелая была Ага?ья и не могла никак разродиться. Так и померла в избушке у Матвея, он ее и похоронил в лесу, а сам ушел, куда глаза глядят. Вот какой грех-то, Прасковья Ивановна... Ну, Спиридону стало скучно жить одному, он и пошел разыскивать Игната. Нашел ихнюю пещеру, а Игнат еле жив. Слышь, тринадцать дён без еды прожил... Спиридон-то едва из пещеры выволок да к матери на завод и привез. Ох, грех, грех... Гражданин Рихтер ушел к себе в кабинет и, не зажигая лампы, долго стоял у окна. На него глядела темная ночь. Падал мягкими хлопьями последний снежок. Темно было и на душе гражданина Рихтера.

1901 год.