Бабушка полчаса крутила им юлу, и все трое хохотали, хлопали в ладоши, приплясывали вокруг своего детского столика и всячески демонстрировали восторг от процесса. Одним словом — полный аншлаг.

ДЕНЕЖНО-ТОВАРНОЕ…

Вечером на дойку пришла тётя Валя, услыхала новости велосипеды и шарики — и сразу прилетела ко мне:

— Оля!

— Здрассьте.

— Ага… Это что за премия, скажи мне? Правда премия? Доплачивать не надо?

— Да вы что, тёть Валь! У нас оставалось немного денег, и мы решили вот. Девчонки — молодцы, стараются, — я закрыла тетрадку, в которой старательно царапала новости по курицам, и посмотрела на тётушку: — А что?

Она вздохнула и плюхнулась на стул по другую сторону стола:

— Дорогой какой подарок вышел, неудобно…

— Так, погодите! Это — не подарок. Это их честно заработанное поощрение.

Тётя Валя помялась:

— А, может, лучше бы деньгами?

— Насколько я знаю, по закону это никак невозможно. Самая минимальная планка для трудоустройства — с четырнадцати лет. И то, официально мы должны на комиссию выходить. А у нас с вами и не трудоустройство вовсе, а юннатское хозяйство, продукцию которого мы можем сами использовать и излишки реализовывать для развития, собственно, хозяйства и прилегающей инфраструктуры. Я, если честно, не очень представляю, что будет, если нас придут проверять. Закон говорит… странное. Так что все мы, — я описала пальцем круг, обозначая нашу юннатскую общность, — официально, получаем часть продукта за своё трудовое участие. То есть у вас выходит не два-три литра молока в день, а, скажем, семь. Ну, или восемь — как по сезону. А дальше вы должны сами решить: выпить, творог сделать, кашу сварить… Так что вы тоже особо не афишируйте, что какие-то деньги получаете. Для всех — молоком. Ну, или мясом там, другими какими-то продуктами. М-гм?

— М-м! Вон как…

— Да. Видите ли, когда мы начали строиться, исполком подписал все разрешительные документы, мы тут на слуху, на особом счету… Но если вдруг найдётся кто-то, кто решит до нас докопаться — а рано или поздно завидущие-загребущие обязательно найдутся…

— Ой, это точно!

Мы понимающе покивали друг другу.

— Так вот, хотелось бы обойтись без нарушений. Пока Таня и Ира идут как юннаты — фиг кто к нам придерётся. Как только пойдут какие-то выплаты — всё, считайте, наш приговор подписан. Поэтому с девочками мы рассчитываемся продуктами. Мы же вас не обижаем?

— Да нет, ты что?! — возмущённо вскинулась тётя Валя.

— Ну, слава Богу. Я, кстати, посмотрела, что надои заметно подросли.

— Ну, а как ты хотела — лето же!

— Во-от. Думаю я. Просидели долго, надо было уж недели две на трёхразовую дойку перейти.

— Это как будем?

— М-м-м… как в сентябре делали: в семь, в два дня и в девять вечера. Вам вечер удобно будет?

— А чего — здесь же живём! Нормально.

— Кстати, пока каникулы, вы могли бы и Таню поучить доить. Только не на молодых, выбрать взрослых мамок, у кого характер поспокойней. Мало ли — вдруг подменить когда? Я же по утрам дою. Лишнее умение — оно, знаете ли, никогда не лишнее, глядишь, пригодится в жизни.

— Так-то но-о, полезно. Поучу.

— Ну вот. Только давайте скажем так: это Таня помогает как бы вам. У вас в огороде дела, стройка, где-то надо до дома успеть сбегать, норму отшить — так?

— Ну-у-у… да.

— А мы с вами обеденную дойку как будто бы делим напополам. А вам некогда. А Таня может в обед помогать. И мы ей за это будем доплачивать, тридцать рублей прибавки.

— Ага?

— Да. Именно на лето, пока у нас график будет такой вот уплотнённый. Только получать будете вы. Вы не против?

— Чё ж я буду против? — засмеялась тётя Валя. — Конечно за!

— Главное, про деньги никаких разговоров при детях не разводите, разболтают всё. И накроется наша контора медным тазом.

— Да уж поняла я…

02. И СНОВА СТРОЙКА

БУЛДАХТЕРИЯ

Тётя Валя ушла, а я снова вернулась к своим гроссбухам. Сосредоточиться надо было, чтобы записать то что нужно туда куда нужно.

Да, у меня, как положено предпринимателю себе на уме, было две книги учёта. Белая и чёрная. Ну, не совсем прям чтоб чёрная, скорее, серая такая. В серую я записывала всё как есть, руководствуясь логикой и здравым смыслом, а в белую — только то, что не противоречило текущему законодательству. И если вдруг что-то менялось, я прям делала вклейку новых законов, постановлений и прочей бюрократической фантазии, и дальше вела записи в строгом соответствии с ними.

Про опасения насчёт проверяющих органов я не соврала. Да и насчёт остального тоже.

Раньше шестнадцати лет — запрещено. С шестнадцати (или, как было написано в законе: «в исключительных случаях, по согласованию с фабричным, заводским, местным комитетом профессионального союза» — с пятнадцати лет) — через медкомиссию, только лёгкий труд и не больше шести часов в день (в свободное от очной учёбы время).

Устроиться на работу после четырнадцати теоретически было возможно (хотя в законе об этом я ничего вообще не нашла). Для этого нужно было сильно хотеть. Пройти охулиард специальных разрешительных этапов: медкомиссию, кучу бумаг (включая согласие от родителей) и в итоге — комиссию по делам несовершеннолетних исполкома местного Совета, доказать, что условия труда соответствуют, и ты не будешь убиваться вусмерть. И регламент по времени: не больше двух часов в день, исключительно лёгкий труд, никакого поднятия тяжестей. А тяжесть — это тоже понятие возрастное. После шестнадцати — всё, что больше десяти килограмм, до шестнадцати — непонятно сколько, но явно меньше, поскольку закон напирал на суперлёгкий труд.

А вот до четырнадцати — извините. Можно выступать в цирке, концертировать или сниматься в кино. Сочинять вот, как я. Или рисовать; несовершеннолетних иллюстраторов знаю аж несколько — из широко известных. Всё с разрешения родителей. Прочее — нельзя вообще никак.

Более того, до пятнадцати лет ребёнок признавался полностью недееспособным. То есть, даже если вдруг ему разрешили поработать, у родителей имелись все законные основания детскую зряплату изъять. Мдэ. Реши, например, моя матушка самостоятельно распоряжаться моими гонорарами, ей бы никто слова не сказал. Хорошо, что она такие мысли не практикует.