— И как ты себя чувствуешь, Bella? — снова спросил он, наклоняясь, чтобы тепло произнести эти слова мне в ухо, прежде чем провести губами по моей щеке. Он поцеловал каждое из моих закрытых век, как монеты в подношении Харону.

Мое горло заболело от внезапного желания заплакать от его нежности, но я проглотила его и хрипло прошептала:

— Как будто я твоя.

— И разве это не правда?

Это был настоящий вопрос, а не его обычные заявления, плохо маскирующиеся под вопросы. Мне нравилось, что ему нужны были мои слова, что, хотя он и решил вернуть меня, на этот раз у меня действительно было какое-то слово.

Я запрокинула голову в его мягко взбивающие руки в моих волосах, чтобы я могла прикрепить золото к серебру, чтобы он мог прочитать правду в моих глазах из расплавленного масла.

— Я никогда не буду принадлежать кому-то, если они не будут принадлежать мне.

Он моргнул, и каким-то образом в этом маленьком выражении лица мелькнула вспышка гордого и нежного настроения. Не обращая внимания на брюки своего костюма, Александр спустил ноги в носках в ванну по обе стороны от меня и наклонился так, что я была почти полностью окружен его невероятной шириной.

— Где бы ты ни была, как бы далеко и на какое бы время ты ни была удалена от меня, я твой.

Мое сердце сжалось в искривленную массу, обжигающе горячую и пульсирующую, как рана. Я не могла ему поверить, не так, как мне отчаянно хотелось. Я вложила слишком много за последние четыре года, заставляя себя поверить в то, что моя любовь к Александру была плохой, неправильной и невозможной. Что он никогда не любил меня, не мог меня любить, был неспособен любить меня.

Четыре года — это долгий срок для инвестиций в неправильный вариант.

Я чувствовала, как мои швы раздуваются и грозят разорваться вокруг скоб, которые я случайно использовала, чтобы скрепить себя. Столкнувшись с переменами, как любой человек, я боролась с ними.

— Ты даже не знаешь меня. Не полностью.

Александр удивил меня тем, что не сразу предложил опровержение. Вместо этого он воспользовался кувшином, который, как я не заметил, он принес из кухни, чтобы налить чистую, прохладную воду на мои вспененные волосы, стараясь приложить другую руку к моему лбу, чтобы мыло не попало мне в глаза.

Только после того, как я очистилась, он наклонил мой подбородок, положил ладонь под мою челюсть и признал:

— Ты изменилась с тех пор, как я последний раз тебя знал, это правда.

Я так сильно фыркнула, что у меня заболело горло.

— Меня убивали и возрождали столько раз в жизни, что просто удивительно, что у меня вообще есть хоть какая-то идентичность.

— Ты изменилась, — сказал он спокойно, строго, как родитель, который не выносит, когда его прерывает непослушный ребенок. — Но по сути ты все еще та женщина, о которой ты мне сообщила в Англии.

— Я не уверена, что речь шла о том, чтобы сообщить тебе обо мне. С каких это пор тебе нужно разрешение на что-либо?

Он пожал плечами с элегантной и скучающей манерой человека, который был очень богат и никогда в жизни не знал ни минуты сомнения. Это был почти снисходительный жест; тот, который мне не должен был показаться таким уж привлекательным.

— Ни один человек никогда не находится полностью под контролем другого. У тебя еще есть свобода воли, Козима. Да, я сократил ее, но именно ты и только ты дала мне возможность проникнуть в твое сердце. Каждый бунт, каждая капитуляция, каждый оргазм были окном в твою мрачно-прекрасную душу. Не сомневайся ни на мгновение, что я воспользовался каждой из этих возможностей узнать тебя. Даже когда это противоречило моему великому плану.

— Чтобы использовать меня против Сальваторе, — добавила я, напомнив, что если я захочу продолжить с Ксаном, мне в конце концов придется сказать ему, что я помогла инсценировать смерть моего отца.

— Да, среди прочего. Честно говоря, я думаю, что часть меня просто хотела владеть чем-то, что было бы полностью моим, а не Ноэля, — признался он, скривив полный рот. — Я никогда не мог предположить, насколько владение тобой изменит мою жизнь. Что ты так красиво заполняла все пустые места в моей жизни, пока я не понял, что до тебя у меня их не было.

— Ты ничего мне этого не говорил, когда я был с тобой в Перл-холле, — обвинила я.

Еще одно пожатие плечами, выражающее скуку.

— На пути к истине было слишком много всего, чтобы я мог ясно ее увидеть.

— Что изменилось?

Для меня ответ был прост. Я знала, что люблю Александра, в тот момент, когда он отпустил меня на маковом поле, чтобы поехать в Италию, чтобы отомстить Сальваторе. Я знала, что никогда не освобожусь от цепей этой любви, в тот момент, когда он отпустил меня на крыше миланского собора и сказал никогда больше не видеть его.