В один жаркий летний день, когда он бродил вне дома, он вдруг остановился и стоял по середине улицы. Все люди начали прыгать, кто как мог, точно огненный и серый дождь падал с неба, и в то же мгновение все затихло, точно их ноги не касались земли, или больше не было ни малейшего звука в мире-- они исчезали вдали, как черный дым, и сжимались в маленькие точки, в каждой из четырех стран света; и все пространство, в один миг, стало темно, как ночь, но в то же время было усеяно бесконечным числом маленьких, фосфорически светившихся, крапинок, и вокруг каждой из них, мало-помалу, возникало лицо, женское лицо, ее лицо со своей улыбкою; -- мириадами они плыли вперед, эти улыбающиеся лица, пока не слились в одно исполинское лицо, которое заняло своей алчной и беспредельно сладострастной улыбкой все мировое пространство.

А он стоял по середине улицы, закрыв глаза, и стиснув зубы, и ударяя себя руками. Несколько прохожих схватили безумного.

IV.

Это было рано утром, в июне, на пароходе, отправляющемся из Люцерна на юг. Город остался уже на порядочном расстоянии позади, изящный, воздушный и хрупкий, как ряд блестящих новых игрушечных домиков в окне магазина или вкусное, распавшееся кондитерское сооружение; Фирвальдштетское озеро начинало раздаваться в ширь и извиваться среди все более отвесных каменных стен; метавшийся по горным хребтам и альпийским вершинам ветер, набираясь холода вечных снегов, скользил вниз, по темно-зеленым склонам, и набегал, как резвый бриз, на зеленый, как стекло, водоем в глубине и крошечную безделушку, убегавшую по нему, в виде точки с черною полоской позади.

Под трепетавшим и хлопавшим навесом, на верхней палубе, толпилось множество народа, -- это изумительное космополитическое государство в миниатюре, что постоянно распадается и постоянно образуется снова, в каждом поезде, на каждой пароходной палубе, в этом громадном международном пансионе, который называется Швейцарией. Сам я сидел на одном из диванов посредине и, наискосок от меня, на огибавшей всю палубу скамье, заметил молодую пару, которая из Лозанны в Люцерн ехала в одном поезде со мною, останавливалась в той же гостинице и теперь продолжала путь на том же пароходе. В гостинице, в книге для приезжих, я прочел, что он был учитель из маленького приморского городка северной Германии, а на основании целого ряда мелких наблюдений я пришел к заключению, что они были новобрачные и совершали свое свадебное путешествие.

Он стоял, зарывшись лицом в Бэдекер, она же сидела и всматривалась в окрестности, опершись локтем о перила и подбородком -- о ладонь. На ней, и именно теперь, когда она сидела боком ко мне, почил этот целомудренный покой, и эта пластическая чистота, которые меня поразили в ней уже при первом взгляде; поза сохраняла то же бессознательное благородство, бюст -- ту же упругую литую округлость, профиль -- те же правильные линии, и когда она как-то повернулась ко мне лицом, я встретился с парою тех глаз, которые смотрят на человека долго, спокойно и пристально, и смотрят другим прямо в глаза, с известной благородной непринужденностью, с известным природным прямодушием, с известною, открыто сомневающеюся доверчивостью, где чувствуется значительная доля мольбы. Он же, напротив, принадлежал к тому типу, который производит впечатление полупеданта и полушарлатана: у него была неряшливая внешность; лишенное всякого покроя платье висело на нем мешковато; жирные, мягкие, черные волосы, пышные на затылке и воротнике, были жидки на макушке, с плешью по средине и двумя отходящими назад лысыми полосами по обе стороны лба; лицо у него было блеклого цвета мясистого гриба, с жидкою светлой бородою и колючими близорукими глазами в очках.

Он зарылся лицом в Бэдекер, но от поры до времени поднимал голову, щурил глаза так, что в их углах образовывались сборчатые вздутости кожи, близоруко высматривал какое-нибудь место в окрестностях и обращался к жене с историческим или топографическим замечанием, которое он как бы подчеркивал своим наставническим тоном, чтобы вполне оттенить его значительность и интерес. Она же рассеянно или с нетерпением кивала головой, и я заметил, что всякий раз, когда он поднимал голову и начинал щурить глаза, прежде чем он произносил слово, по ее лицу пробегала черная тень и какая-то мучительная дрожь, точно она заранее знала, что последует, и страдала от этого ожидания. Я замечал это всякий раз, и вся история этого брака и жизненная судьба этой молодой женщины, как растение в семени, были заключены для меня в этом маленьком и столь незначительном на вид событии, и я сразу же был поставлен в самый центр жизни этих двух совершенно чужих для меня людей; и в то время, как пароход извивался по узкой зеленой водной улице Фирвальдштетского озера, среди все более отвесных каменных стен, и, направо, вздымал свои стройные, голые, крутые пики Пилат, и, налево, распростерла свои мощные зеленые склоны Риги -- имея все это перед собою, я как бы сидел в этом центре и видел, как вся эта жизнь развертывалась передо мною в последовательном ряде видений и в одной обстановке за другою; и не было ни одного душевного движения, ни одного оттенка чувства этой женщины, которые ускользнули бы от меня, точно я знавал ее и ребенком и молодой девушкой и прожил с Нею всю мою жизнь, и потому понимал эту мучительную судорогу на ее лице всякий раз, когда он отрывал голову от Бэдекера и щурил свои близорукие глаза и обращался к ней со своим историческим или топографическим пояснением, точно мы понимали друг друга, как добрые, старые друзья, и я только опередил ее, и мы обменялись взглядом и пожали друг другу руку.

Казалось, я вижу, как она бродит по узким извилистым улицам своего родного города с их зданиями в стиле всех веков до Ганзейского уступчатого фронтона и средневековых, выступающих сверху, горниц с фантастическою резьбою на концах балок включительно; вот она пересекает большой рынок, пустынный и безлюдный в жаркие дни, направляясь к гавани, на набережную, где, прислонившись к стене, она стоить и смотрит в море, как силуэт на бледном небе. Вечереет, солнце уже низко и скоро зайдет, чайки кружатся и кричать, Балтийское море откинулось в даль играя зелеными полосами; и ее собственная девичья душа -- как эта озаренная солнцем, изменчивая, бесконечная ширь, над которою кружатся и кричат чайки -- раздольная, сводная, осененная покоем, с нежными переливами чувств и их круговоротом, с печальным вскриком дум, которые тотчас же умолкают и успокаиваются снова.

В осенние вечера семья сидит за рабочей лампой в просторной и низкой светлице с маленькими оконцами и с этой мебелью старинного милого стиля, который -- как запах сбереженного на зиму плода. Служанки сидят вокруг стола и молча работают; старый советник держится далеко в сторонке, в полутьме, со своей вечерней трубкой и своей качалкой; и только изредка веское и неожиданное слово падает в тишину, которая тотчас же снова смыкается надо всем, вдвойне глубже; порывами стучит дождь в окно, и с моря набегает ветер и с шумом бьется о стены и воет в трубе, точно хочет ворваться в дом; она же поднимает иногда голову и расправляет руки, которые болят в локтях от усталости, опускает работу на колени и испуганно, с изумленным взглядом прислушивается, как если бы ей почудилось какое-то напоминание или предостережение; точно ее ждала какая-то опасность или же она утратила нечто такое, что теперь уже ушло своей дорогой и никогда больше не вернется; точно она услышала в самой себе этот тихий загадочный вопль и этот сейчас же заглушенный крик, с которыми проносится буря над городом, там, в ночной темноте.

И вот, в один из вечеров, в этом кругу у лампы, по середине большой низкой комнаты, появляется и он. Старый советник курит свою трубку, в сторонке, в полутьме; женщины сидят, поникнув над своим рукодельем, а он рассказывает. От поры до времени она поднимает голову и смотрит на него своим продолжительным открытым взглядом; он так не похож на все, что она видела до сих пор, он совсем не то, что городская молодежь; его манеры свободнее и в то же время внушительнее; он не обмолвился ни единым словом ни о погоде, ни о бушевавшем весь вечер ветре; в это их захолустье он явился прямо из большого света и говорит только о высоких материях, чуждаясь всего обычного и пошлого; с труднейшими науками он обращается, как с азбукой, и перечисляет великих людей, точно они его ежедневные закадычные друзья. Все то таинственное и непостижимое, чем была для нее жизнь там в безмерном мире; все то, чей внешний вид и тот был ей совершенно неведом, но что, при всякой мысли о нем наполняло ее неясною грустью и легкою тревогой -- все это вдруг становится столь поразительно близким ей, что она чувствует себя как бы в кругу этих вещей и начинает относиться к ним с полной доверчивостью. Но это пришло, благодаря ему совсем без ее ведома, и скоро слилось с ним в одно целое, прежде чем она успела сознать это, стало неотделимым от него; и по мере того, как она входит в эту новую жизнь, которая, благодаря его разговорам все ярче возникает вокруг нее, и сама она тесно сливается с ним, конечно, как с чем-то совершенно безличным, -- в своих заветнейших мечтах, -- но все же сливается; и когда в один прекрасный день она слышит от одной из сестер насмешливый намек, она чувствует в себе некоторую гордость, как бы заслуженной похвалой.