Собственно говоря, я люблю этих людей, они очень самонадеянны, но никогда не бывают нахальны. Месяц тому назад, со мной случилась такая история. Я была приглашена к одному художнику, которому нужно было рисовать фигуры на потолке. Для этого он соорудил себе мостки из двух больших мольбертов, вышину которых он довел до трех с половиной метров, привинтив к ним толстые бревна, на эти бревна он положил крепкие доски, а поверх всего прикрепил большую чертежную доску. Я должна была сначала залезть на шатающуюся лестницу, почти такую же, как наша, дома, для мытья окон, а потом забраться дальше на мостки. Правда я не испытывала особого желания этого делать. Однако художник, так горячо убеждал меня, что это безопасно, что сам полез на лестницу, чтобы помочь мне. Но вдруг один из мольбертов, имевший колеса, пришел в движение, и вся конструкция обрушилась с ужасным грохотом. Мы крепко держались друг за друга и, так как лестница устояла, то мы не пострадали. Затем в течение доброго часа художник устанавливал новый помост. Помост был необходим, потому что художники должны рисовать картины на потолке таким образом, как будто они все это видят с низу. На этот раз все было сделано прочно и, художник скоро приступил к работе. Спустя некоторое время раздался стук в дверь и так как слезать с помоста было слишком долго, то художник посоветовал мне лечь, и тогда снизу меня не будет видно. Так я и сделала, а затем услышала, как кто-то вошел – это была дама, с которой он разговаривал о различных предметах; мне скоро стало неудобно лежать, и я попробовала повернуться; но тут, я чуть не умерла от страха; на крыше, у самого слухового окошка, под которым я лежала, стоял трубочист и, ухмыляясь, смотрел на меня. Что мне было делать? Сначала, как это ни было трудно, я спрятала свое лицо, так как это была единственная часть тела, которую этот наглец мог когда-либо снова узнать, затем я стала искать глазами что-нибудь, чем я могла бы накрыться. Один из мольбертов был покрыт тонкой материей, и я ухватилась за нее. Я потянула ткань на себя, как вдруг почувствовала, что на ней висит какая-то тяжесть. Я потянула сильнее, вдруг дама, как вскрикнет! Очевидно, котенок, живший у художника, видя, что материя двигается, ухватился за нее и готов был вместе с ней совершить ко мне воздушное путешествие. Когда дама ушла, и мы успокоились, художник револьвером пригрозил трубочисту, умиравшему от хохота, и мы продолжили сеанс, одновременно обсуждая случившееся. Художник сказал, что люди потому неохотно обнажаются, потому что понимают, что не обладают совершенной красотой; я же, говорил он, сама знаю, что у меня прекрасное тело, отчего же я так сильно стыжусь своей наготы? Я подумала и не знала, что ответить; странно, перед художниками я раздеваюсь легко, перед другими же мужчинами мне просто немыслимо это сделать. Тогда художник сказал: «когда мы выбираем человека, который будет нам позировать, мы всегда с большим уважением относимся к нему и его телу». В обычной же жизни обнаженное тело всегда вызывает блудные мысли; а это последнее дело для порядочной девушки. «Ну», – возразила я, а на балах? Почему же там дамы ходят в декольте?» Он ответил, что лишь в весьма редких случаях дамы хотят этим пробудить в мужчинах сладострастные чувства, все дело в том, что по одному только лицу невозможно судить о телосложении девушки, а так как для продолжения рода нужны здоровые женщины, то девицы обнажают свои плечи; по ключицам и груди можно легко составить себе представление о всем теле. На востоке, прибавил он, матери молодых людей осматривают с головы до ног молодых девушек для того, чтобы их сыновья получали красивых и здоровых жен. Вот, таким образом, я еще и учусь кой-чему.

17 января 1897 г.

Вчера я пошла к одному художнику, который уже давно был должен мне четыре марки. Войдя к нему, я удивилась, почему при таком собачьем холоде двери у него открыты. Взглянув внутрь я сначала не поняла, что там происходит. Тут меня увидел художник, сидевший в углу в пальто и в шляпе, и куривший сигару. Он рассмеялся и сказал: «Франца, покатайся-ка на коньках»! И правда, весь пол был покрыт сплошным льдом. Я спросила его, не планирует ли он открыть каток и подзаработать на эти деньги. Он рассказал мне, что прошлой зимой у него замерз водопровод, и домовладелец страшно ругался и потребовал оплатить огромный счет. «Зимой нужно оставлять кран чуть-чуть открытым», – говорил он, чтобы водопровод не замерзал».

Ну, вот, художник так и сделал, но сточное отверстие замерзло и с трех часов пополудни до десяти часов утра следующего дня вода текла, не переставая и вся замерзла. «Если же я истоплю печь, то вода потечет через потолок к жильцам нижнего этажа, что же мне делать»?!

Мы немного повеселились и поскользили по мастерской, как по настоящему катку, и в конце концов, когда оба устали, то при помощи шпателей и палитровых ножей мы попробовали соскоблить лед с пола. Дело шло очень успешно, и мы радовались всякий раз, как нам удавалось отломать большой кусок льда, который мы выбрасывали в окно на соседнюю крышу. Было уже двенадцать часов, я все еще ничего не заработала. Мне все-таки удалось получить от художника две марки, и я пошла домой. Если мать спросит, то я скажу, что у одного дымила печь, у других мастерская замерзла, а третьих я не застала дома.

20 февраля

Я доехала по городской железной дороге до Фридрихштрассе и, собственно говоря, не знала, куда мне сегодня идти, так как у меня не было ни одного приглашения. Ах, быстрей бы мой скульптор вернулся из Рима! Вдруг я увидела одного из тех художников, что живут все вместе в большом доме с мастерскими. Но как он выглядел! В цилиндре, в перчатках, в прекрасном зимнем пальто и с роскошной тростью под мышкой.

Я подошла к нему, и он очень дружелюбно поклонился мне, но с таким важным выражением лица, что я не выдержала и прыснула от смеха.

Я спросила, куда он идет? Очень тихо, так, чтобы мой вопрос не услышал никто из многочисленной публики, спускавшейся вместе с нами по лестнице. Он ответил: «К Блейхредеру!» – «Да ну, – сказала я, значит, настали тяжелые времена?» – «Надо надеяться на лучшее, ответил он. Каждый из нас посвятил рисунок Блейхредеру, и я несу их ему. Такой человек должен же хоть что-нибудь сделать для искусства, а так как у меня есть действительно очень красивые рисунки, надеюсь, что он сделает нам заказ».

Так за разговорами мы дошли до Беренштрассе. Теперь я должна была перейти на другую сторону улицы и подождать пока художник не поговорит с Блейхредером, и, если дело выгорит, остаток дня мы решили провести вместе. На той стороне, на углу, был художественный магазин; я заглянула в его окно, чтобы скоротать время, и увидела две картины, для которых я позировала. Сколько людей меня уже видели голой, сами того не зная! Я уже обдумывала, не пересмотреть ли мне еще раз все картины, как увидела, что возвращается мой, так элегантно одетый сегодня художник. Лицо у него было очень удрученное. Мне было достаточно взглянуть на него, чтобы понять, что он ничего не добился.

– Ну? – спросила я.

– Меня не пустили дальше швейцара. Я хотел быстро взбежать по лестнице, как меня догнал его королевское высочество швейцар с вопросом: «Что вам угодно?» Я спокойно ответил, что направляюсь к господину фон Блейхредеру. Он спросил: «к которому?»

Значит, их было несколько. О сыновьях я кое-что слышал и ответил: «К старику». «Ну, ну», – сказал швейцар, не желал бы я вам с ним сегодня встретиться, – и при этом он глупо рассмеялся, старик давно помер».

Я выразил свое сожаление, но сказал, что мое дело представляет интерес и для старшего сына. «Собираете деньги?» – спросил великан. – «Да нет же, я хотел предложить ему свои картины». – «Такие визиты надо заранее обговаривать. Так что прошу вас убраться отсюда вон. До свидания»

«Итак, Френца, опять ничего не вышло».

Мы попрощались и разошлись в разные стороны.

1 марта

Вчера один скульптор сказал мне такое, что заставило меня призадуматься. Он говорил об одном коллеге, что тот очень распутный человек. Я заметила, что уже неоднократно была у этого художника и он ни разу не позволил себе ни малейшей вольности по отношению ко мне. Скульптор рассмеялся и сказал!

– Ну, это совсем не удивительно. Если о девушке известно, что она состоит в связи с более высокопоставленным коллегой, то никто не сделает ей ничего плохого.

Я догадалась, кого он считает моим любовником. А он как будто вскользь поинтересовался: – Он вам писал, что вернется к маю?

Я ответила:

– Нет.

Тогда он заметил:

– Вероятно, он хочет устроить вам сюрприз.

Я шла домой, как во сне. Помню только, что я спросила скульптора, откуда он знает, что я любовница К., и он ответил, что все уже давно знали это, но кто сказал им об этом, он не помнит.

Я помню, что, когда я первый раз увидела К. у меня сразу появилось ощущение, что он не такой как все. И правда, он относился ко мне совсем не так, как другие художники. Все время, пока я позировала у него, он обращался со мной, как с ребенком, а еще много рассказывал мне о своем детстве. Интересно, зачем он делал это по отношению к девушке, которая была по сути только его натурщицей. Получается, что он меня любит? Может быть поэтому он хотел, чтобы я научилась литературному немецкому языку? Видимо ему было неприятно, что я разговариваю на берлинском жаргоне. Поэтому он мне и книги давал. Больше всего мне понравились Ромео и Джульетта. Но их следовало бы спасти. Я, например, не хотела бы умереть молодой, хотя моя жизнь вовсе не так прекрасна.