Неожиданно справа послышалось неясное шуршание – определённо кто-то по-пластунски подбирался к его лёжке. Николай взялся за свой ППШ и направил ствол в сторону, откуда донёсся шум. Подползавший, так же как давеча и сам он, подлавливая порывы ветра, продвигался урывками, чтоб его перемещение по полю оставалось незаметным для тех, кто находился в окопах. Стало быть, свой. Литовцы бы так таиться не стали, да и с чего бы им сюда соваться? Однако убирать палец со спускового крючка боец не спешил – обернуться могло всяко.

– Кто? – прошептал он, когда ползун приблизился настолько, что сквозь стебли ржи стали угадываться контуры человеческой фигуры.

– Эт я – Барабохин. – еле слышно отозвался знакомый голос.

– Подгребай, – опустив автомат, шёпотом разрешил Николай.

Вскоре показалась каска, из-под которой на него уставилась припудренная пылью улыбающаяся физиономия Антохи Барабохина.

– Ну, со свиданьицем что ли, Тишкевич! – едва слышно выдохнул он.

– Здорово, коли не шутишь, – отозвался Николай и грубовато поинтересовался: – Чего лыбишься?

Сам он никаких поводов для радости не видел. То незавидное положение, в котором они оказались, всплеску оптимизма ну никак не способствовало.

– А чё? Живой, и то хлеб… – не преставая улыбаться, ответствовал на это Барабохин.

Что да, то да – не поспоришь, согласился с ним Тишкевич. Цел остался – уже праздник. Всколыхнувшееся, было, в душе раздражение, вызванное неуместной улыбкой Антохи как-то само собой отступило, и он с любопытством воззрился на этого двадцатипятилетнего простоватого деревенского парня, о котором знал всего-то, что тот родом из Белоруссии, а ещё, что он – большой охотник почесать языком. Собственно, тем их знакомство и ограничивалось – за те две недели, что Николай провёл в роте, они едва парой слов перекинулись. В штрафных частях люди редко сходятся близко. Знаешь, кто есть кто по имени, и довольно. Удивляться нечему. По закону в штрафники отправляют на три месяца – это край, вот и не успевают сблизиться. Глядь, у кого-то срок вышел, кто-то кровью искупил и раньше освободился, но чаще безносая махнёт своей косой, и поминай как звали… Словом, чтоб свести дружбу, времени недостаёт.

– Ты, никак, ранен? – пристраиваясь рядом, сочувственно поинтересовался Барабохин.

– Царапина. – Отмахнулся Николай.

– А меня даж не задело, – шепотком похвастался Антоха и спросил: – Чё делать-то теперь?

Кабы я сам знал, усмехнулся в усы Тишкевич. Похоже, обстоятельства стеклись так, что кроме как на себя самого рассчитывать больше не на кого – дельного совета ждать от вновь прибывшего определённо не приходилось.

– Думать будем, – еле слышно сказал Николай, волей-неволей беря командование на себя – а куда деваться в такой ситуации, коли ты и годами постарше, и вообще… Тут уж, как говорится, сам бог велел.

– Гранаты у тебя есть? – спросил Тишкевич.

– Две, – ответил Антоха.

Две плюс две – четыре. Должно хватить, прикинул Николай.

– С патронами как?

– Полдиска и ещё запасной. А чё?

– Да ни чё! – в тон ему отозвался Тишкевич и кратко обрисовал перспективы. – Как наши в атаку пойдут, закидаем дзот гранатами.

– Так, поди, они сегодня уж навряд пойдут, – c сомнением в голосе резонно заметил Антоха и, прикидывая расстояние до дзота, прибавил: – Да и далековато… Рази ж отсюдова гранату добросишь?

Пришлось растолковывать.

– Сегодня едва ли пойдут – это верно, – согласился Тишкевич. – Но завтра – обязательно. Потому как выбора у нашего ротного нет. Ему приказ выполнять надо. А что «далековато», так мы с тобой затемно по холодку поближе к дзоту подберёмся, чтоб наверняка… Уяснил?

– Ага… – Понимающе кивнул Барабохин.

На землю опустилась ночь. Николай лежал на спине, заложив руки за голову, и смотрел на повисший в звёздном небе серп луны. Вот так живёшь себе живёшь и не замечаешь, какая красота тебя окружает, думал он, глядя в бездонную высь. От вечной спутницы Земли было глаз не оторвать – она зачаровывала и как будто магнитом к себе притягивала… Время от времени откуда-то доносилось невнятное птичье щебетание, стрекотали кузнечики, шуршала во ржи какая-то мелкая живность. И такое всё вокруг мирное, будто нет никакой войны. Но, конечно же, никуда она не делась. Здесь она проклятая, только затаилась до утра.

Рядом, обняв автомат, мерно посапывал Барабохин. Спать договорились попеременно. Сейчас была его очередь. Хотя, какой там к лешему сон – вон кемарит в полглаза, вздрагивает при каждом шорохе… Сам Николай тем временем был настороже: хоть, звёздами и любовался, но беспрерывно прислушивался, не подбирается ли кто тишком, а главное, бдел, чтоб дремлющий рядом боец не разразился ненароком богатырским храпом.

Настал черёд передохнуть и ему. Сменились. Однако сон, как назло, не шёл. Поворочался-поворочался, да так и остался лежать с открытыми глазами. Заметив это, Антоха чуть слышно спросил:

– Чё, не спится?

Тишкевич промолчал. Барабохин был из тех, кто, начав разговор, прекращать его не спешит, а совсем напротив, готов, зацепившись языками, часами толковать о том и о сём. Потому-то Николай и не горел желанием затевать с ним беседу – такой, если начнёт, не остановится. И до фонаря ему, что чужие окопы, можно сказать, под боком, – ну, разве что, не во весь голос балаболить станет, а на шёпоток перейдёт. Впрочем, над полем по-прежнему веял лёгкий ветерок, и равномерное шуршание колосьев позволяло переговариваться, вполголоса, не опасаясь быть услышанными литовцами.