Всё у нас в школе тогда было ещё самодельное. Вместо парт столики, а перед ними на двух чурбаках доска-скамейка. Мальчишки иногда выдирали гвозди, которыми доска держалась на чурбаках, и вдруг посреди урока — бах на пол! Тут уж не обходилось без Юры Гагарина. Он был мальчишка подвижной, шаловливый. Но передалась ему и материнская деликатность, мягкость характера. Помещение у нас было маленькое, сидели по трое. Сначала Нина Васильевна посадила Юру в глубине класса, но вскоре поняла: глаз с него спускать нельзя. Если и не озорничает, то достанет потихоньку из стола книгу и смотрит себе в колени, читает. Читал больше старые журналы, что попадались под руку. Перевели его на ближнюю парту. И, помню, вместе с Пашей Дёмшиным сидела с ними третьей такая маленькая девочка, Анечка, самая крошечная в классе, её легко было обидеть. Но Юра её оберегал, провожал до дому — им в одну сторону было идти, — и даже раза два я видела, что несёт её сумку с книгами. Сумки были матерчатые, матери сами шили. У нас вообще в школе девочки и мальчики дружили. Но Юра относился к маленькой Анечке просто трогательно.

Возле школы бомбой разбило здание, и после уроков школьники разбирали его по кирпичу. Младших ставили на конвейер, старшие грузили. Стоят малыши, как муравьишки, цепью и по крошке, по песчинке гору разбирают. „Посмотрите, — сказала потихоньку Нина Васильевна, — как Юра Гагарин о своей подшефной заботится“.

Стоят Паша и Юра, а между ними Анечка; если кирпич побольше, они его друг другу передают мимо неё.

Взрослым я его не очень вспоминаю. Как-то он остановил меня на улице уже в форме лётчика. „Вот, познакомьтесь, это моя жена… А я очень изменился?“ — „Конечно, Юра, — отвечаю. — Ты теперь взрослый, офицер, и выглядишь, как полагается офицеру Советской Армии. Тебя уже и называть нужно Юрием Алексеевичем“. Он засмеялся. Юра с детства очень хорошо смеялся: искренне, радостно. За улыбку ему все шалости простишь в душе.

Третий и четвёртый классы текли у Юры Гагарина с переменным успехом: он получал четвёрки и пятёрки, а иногда ему выговаривали за то, что он не приготовил урока.

Как-то Нина Васильевна, тогда ещё совсем молодая учительница, едва переступив порог классной комнаты, попросила Елену Фёдоровну пойти с ней к Гагариным. Она жаловалась, что Юра совсем запустил грамматику, не учит правила и сегодня при практикантах опять оконфузил её. Вместе с расстроенной Ниной Васильевной они пошли чуть не через весь город к дому Гагариных.

Дом ещё только строился. Отец был на стропилах, а мать вышла навстречу, очень встревоженная.

— Ну, что он набедокурил?

— Ничего особенного. Просто не учит уроки. Сегодня правила по грамматике не знал.

Юра стоял тут же неподалёку, за маленьким верстачком, стругал какие-то планки. Он потупился и, глядя на босые ноги, упрямо пробормотал:

— Я только один раз не выучил.

— А вчера, Юра? — мягко сказала Елена Фёдоровна. — А позавчера? Ведь мы тебя готовим в пионеры!

Анна Тимофеевна сокрушённо покачала головой.

— С домом мы с этим занялись, выпустила его из рук…

В глазах Юры блеснули слезинки, которые, впрочем, тотчас и высохли, особенно когда Елена Фёдоровна поинтересовалась, что это он стругает.

— Это будет самолёт, — радостно ответил Юра. — Очень большой и очень быстрый! Больше того, что сбили над Клушином.

С этим Юриным самолётиком произошла затем вот какая история. Как-то по школьному двору вдоль палисадника прогуливался в перемену дежурный от родительского комитета Фёдор Дмитриевич Козлов, по профессии техник-строитель, человек общительный и смешливый.

Козлов не ждал беды, когда откуда-то сверху, из окна третьего этажа на него свалился самодельный самолёт.

Елена Фёдоровна сразу догадалась, чей он, и вместе с потерпевшим вошла в четвёртый класс. Все дружно встали и, открыто сознавая собственную невиновность, со спокойным любопытством смотрели на вошедших. Одна только пара глаз упорно не поднималась от парты.

— Ну что ж, ребята… — начала Елена Фёдоровна. — Вы ушибли Фёдора Дмитриевича, а могло случиться ещё хуже. Просто не знаю, как теперь и быть! Не могу даже представить, кто из вас мог принести в школу этот самолёт? А главное, бросить из окна! Самолёты надо испытывать в поле, на ровном месте. И если это хороший самолёт, то он полетит вверх, а не вниз.

Козлов поддакивал:

— Будь он чуток побольше, у меня на голове получилась бы целая рана!

Тогда Юра не выдержал, вышел из-за парты.

— Это мой самолёт, — прошептал. — Простите.

Ему сделали ещё несколько упрёков, а когда собрались уходить, он догнал Елену Фёдоровну, тихо спросил:

— Вы отдадите мне самолёт?

Елена Фёдоровна замялась.

— Знаешь, Юра, лучше пусть останется у нас в учительской. Это ведь модель, её надо поберечь.

Юра вздохнул: ему было так жалко своего самолётика!

А потом у Елены Фёдоровны случилось несчастье. Пришло извещение о гибели единственного сына.

В четвёртом классе в этот день студент педучилища проводил беседу о красном галстуке. Ребята слышали обо всём этом впервые. Они были целиком захвачены: пионерский галстук — часть знамени революции!

Слёзы душили Елену Фёдоровну. Она вспомнила своего сына таким же маленьким. И тот день, когда он впервые надел красный галстук, и как он был смущён, горд: шёл, косясь на свою грудь.

Она отошла к окну, отвернулась от класса и закрыла глаза рукой.