– Скорее ангел ада. Практически во всех мифологиях те существа, что приходят из потустороннего мира за душами усопших, чтобы проводить их в мир иной, являются существами дружелюбными. А вот ангелы ада – это как раз те ангелы, которых, по верованиям христиан, бог изгнал в ад, потому что они восстали против него.

– Сатана? – тут же спросил Буторин.

– Не знаю, я в мифологии разбираюсь слабо. Моя научная деятельность как-то в другой области лежит. Можно сказать, в противоположной – материальной. А эта мистика сплошь нематериальная. Фольклор, – пожал Каратеев плечами.

– Ну, тогда у меня есть шанс блеснуть познаниями, – проговорил Сосновский. – Когда-то я близко сошелся в Берлине с одним пастором, Ну, как сошелся… Я его спас от нацистов. Уж очень он откровенно проповедовал в своем храме против назревающей в Германии «коричневой чумы».

– Ну, расскажи, – подал голос Коган, – расскажи, как он пытался из тебя пацифиста сделать.

– Никого он не пытался из меня сделать, – пожал Сосновский плечами, продолжая просматривать найденные бумаги. – Просто человек умел интересно рассказывать. Так вот бог создал ангелов, чтобы они заботились о людях, наблюдали за ними, помогали. Вот и черные ангелы тоже когда-то были белыми. И вот какая-то часть ангелов пошли против своего создателя и сами пытались управлять людьми. Чтобы люди грешили и отвернулись от бога, а повернулись к ним.

– Переворот, значит, устроили, – хмыкнул Шелестов.

– Похоже на то, – рассмеялся Сосновский. – Глобальный такой переворот устроили: голод, болезни, войны, землетрясения. И их лидером был сатана. Его иногда называют Люцифером. Ну, бог этих отступников и спустил в ад, чтобы они там служили, в грязную, значит, работу их определил. Как кочегаров! Пастор был человеком начитанным, он утверждал, что у древних индусов считалось, что черные ангелы не умели отличать добро от зла. А в христианстве, стало быть, знали, что творили, но все равно пошли против бога.

– И зачем этот самый Люцифер пошел против бога? – спросил Коган. – Что говорит религия на этот счет? Ведь наверняка сытно жили и работой не утруждались.

– Интересный вопрос, – снова рассмеялся Сосновский. – По верованиям христиан, Люцифер был самым прекрасным ангелом, и зависть его одолела, хотелось ему поклонения людей. Ликом черен и прекрасен! Так, кажется, в писании сказано?

– Дело в том, Михаил, – неожиданно заговорил Коган серьезным тоном, – что богом разрешено людям творить как добро, так и зло по своему усмотрению. Такую волю бог изначально дал. Такую же волю он дал и ангелам. Свобода воли, значит! Вот тех ангелов, что стали творить зло, он и низверг в ад.

– Болезни, говорите? – тихо сказал вирусолог. – Ну, что же, тогда все сходится.

– Так, товарищи, что-то мы заболтались, – строго произнес Шелестов. – Нам еще много помещений осматривать. Давайте внимательнее смотреть!

Коган перешел в следующую комнату, осмотрелся и принялся простукивать стены. Удивительно, но здесь стены были отделаны керамической плиткой, и выглядела она совершенно новой, а вот швы местами были совсем не затерты раствором. То ли работу недоделали, то ли сделали ее из рук вон плохо! Но помещение уже использовалось, тут стояли лабораторные шкафы, и тут тоже были следы разбитого оборудования. Может быть, пустые швы не случайность? Может быть, здесь, под плиткой, потайные сейфы, тайники?

– А вы ведь меня не узнали, гражданин следователь, – вдруг раздался за спиной голос.

Янко Пеняк бродил у ворот, повесив автомат на шею, и от нечего делать пинал камешек. Камешек был круглый и хорошо катался по утоптанной земле. Солдат пытался попасть камнем в щербину на столбе, которая осталась после высыпавшегося, истлевшего от времени сучка. На посту запрещалось отвлекаться, но после двух месяцев напряженных боев, да еще в таком тихом месте, трудно было не расслабиться. Пеняк вздохнул и оглянулся по сторонам. Нет, никто не видит. Если бы лейтенант заметил, как ведет себя часовой, то наряда было бы не избежать.

Примерившись, Пеняк с силой пнул камень, и тот отлетел далеко за ворота. Хотя самих ворот как раз и не было. Так, два толстенных старых столба на въезде, да остатки досок, колючей проволоки по периметру. И только теперь, проводив взглядом далеко отлетевший камешек, Пеняк обратил внимание, что от леса в сторону поселка направляются три автомашины. Он даже на таком расстоянии узнал крытые брезентом ленд-лизовские «студеры» [1] . «Смена едет? Наверное, снимаемся отсюда и вперед, – подумал Пеняк. – Отдохнули и будет. Хорошего помаленьку. А может, наоборот, провизию нам везут на месяц. Правда, полевой кухни на прицепе что-то не видно».

И тут солдат опомнился. Все-таки три года войны прививают воинскую дисциплину крепко. Пеняк обернулся в сторону поселка и, не увидев никого из отдыхающей смены караула, ни командира роты, схватил железный прут и стал бить им по подвешенному на проволоке ржавому автомобильному диску. Тут же из крайнего дома выбежал разводящий сержант Букаев, а со стороны лаборатории спешил и сам лейтенант Борович. Не став тратить времени и кричать, Пеняк просто стал энергично показывать рукой в сторону леса на приближающиеся автомашины. Фронт откатился уже далеко, и опасаться, казалось бы, нечего. Но у опытного солдата не проходило ощущение тревоги. Командир роты не предупреждал, что могут приехать какие-то машины. Да и сами грузовики были обычными, но что-то казалось Пеняку неправильным, тревожным. Тревоги добавило и то, что Борович с резким взмахом руки отдал какой-то приказ, а сам не спеша пошел к воротам и остановился в ожидании машин.