– Гады, – негромко и спокойно произнёс Кощей, закрыв глаза.

Ему не хотелось, чтобы мама видела, как он плачет. Не хотелось показывать слабость, да и расстраивать её тоже не хотелось. Мальчуган был уверен, что мать, увидев его таким, заплачет тоже. А ведь он и так не раз уже был причиной её слёз. Кощей лежал, зажмурив глаза, и думал о своей прошлой жизни. О шалостях, прогулах, о том, как мать устраивала ему трёпку, а потом плакала. И тогда это было вроде как обычное дело. А вот сейчас он изо всех сил старался сделать так, чтобы этого больше не произошло. Этого больше не должно быть. Так он решил.

Только к полудню Кощей вышел на улицу. Село стало иным. На площади, где прежде кипела жизнь, было пусто. В воздухе висел запах машинного топлива и дыма. Возле правления стояли две чёрные немецкие легковые машины и серый грузовик. Немецкие солдаты ходили по Калинкам так, словно всегда были здесь – неспешно, вразвалочку, по-хозяйски заглядывая через заборы, оценивая каждый предмет, каждого человека, попадавшегося им на глаза. А для местных жителей село стало словно чужим. На улице они появлялись редко, двигались так, чтобы не попадаться на глаза солдатам. А если встречались с соседями, то ограничивались лишь кивком головы и спешили разойтись по домам от греха. Немцы не разрешали долго разговаривать на улице.

«Как крысы в амбаре, – думал Кощей, глядя на проходящих мимо солдат в серой форме. – Забрались в бурт и жируют. Но ничего, крысы – они до первого кота смелые».

Так прошло несколько дней. Люди жили в страхе. Почти не общались друг с другом. Днём в Калинках стояла нереальная тишь, а по ночам слышался шум автомобильных двигателей, лай собак и автоматные очереди.

Всё изменилось в одно утро, когда по всей деревне, на каждой улице появились маленькие белые листочки, на которых типографским способом были напечатаны новости с фронта. В этих коротких сводках рассказывалось об успехах Красной армии, о подвигах отдельных бойцов и командиров. Деревенские, позабыв об опасности, собирались возле таких листков, читали, делились мыслями, строили предположения.

Немецкие патрули лишь к обеду начали прогонять народ с улиц, но дело было сделано. Вести с фронта мгновенно разошлись по округе. А по этим вестям люди поняли, что кто-то совсем близко держит связь с Москвой. И это значит, что страна ещё держится и что есть ещё надежда на то, что мы победим.

Даже одноногий директор школы Тимофей Петрович ходил из дома в дом (вроде чаю попить) да и заводил осторожно разговоры про войну, про жизнь в оккупации, про эти сводки с фронта. Кощей смотрел, как ходит по селу неуклюжая фигурка с костылём, такая беспомощная, совершенно чуждая этому жестокому миру войны, и его злоба на директора постепенно проходила.

– Валенок – это самый бесполезный на войне человек, – заключил он и эту мысль произнёс вслух в компании деревенской ребятни.

Засмеялись все. А пуще всех смеялась конопатая Светка.

– Тише ты! – шикнул на неё Кощей. – Немцы услышат, постреляют.

Светка притихла, а Кощей на всякий случай выглянул из-за угла, осматривая соседнюю улицу – не идёт ли патруль.

С того дня таинственные листочки со сводками Совинформбюро стали появляться весьма часто. Немцы их обрывали, но местные всё-таки успевали сорвать один-два. И эти весточки из далёкой Москвы кочевали из дома в дом, принося знания о том, что Красная армия борется с врагом, а значит, страна помнит и об их беде. Помнит и думает о каждом жителе Калинок, сражаясь с фашистскими оккупантами.

Однажды утром в селе появился автомобиль с громкоговорителем. Медленно двигаясь по пустым улицам, на русском языке с немецким акцентом онразносилвестьотом, чтозадостоверную информацию о распространителе листовок с ложными сведениями будет дана награда в рейхсмарках, а в придачу сало и самогон.

В другой раз жителей собрали на центральной площади Калинок перед правлением, которое теперь именовалось комендатурой. Какой-то толстый немецкий офицер через переводчика объяснил, что выдать расклейщика листовок – это значит хорошо зарекомендовать себя в глазах новой власти и германского командования. Обещал за сведения о расклейщике много денег и корову.

– Теперь цена выросла, – усмехнулся Кощей, стоя рядом с матерью в толпе односельчан.

Мать легонько тронула его за плечо и шепнула:

– Тише, сынок. Немцы услышат, беда будет.

На следующий день по всем Калинкам были расклеены листовки, но уже немецкие. Написаны они были на правильном русском языке, а сообщалось в них то же самое, что накануне говорил толстый немец. Привыкшие к бережливости сельчане тут же оборвали новые бумажки на растопку печей. На следующее утро листовки уже были нашими. Кто-то успел расклеить за ночь сводки Совинформбюро. Уже опытное в таких делах местное население бережно уносило маленькие листочки домой, чтобы потом передавать их или зачитывать соседям. Новости эти быстро расходились по Калинкам, а потом уже попадали и в другие деревни. Вопреки новой власти, люди измеряли время от листовок до листовок.

Всё оборвалось в один день. Утро было обычное, тихое. Орали петухи, перелаивались собаки. Если бы не чужая речь и рыканье военных автомобилей, можно было бы подумать, что наступил мир. Жителей собрали на центральной площади около полудня. Снова машина с громкоговорителями двигалась по улицам, снова уже знакомый сельчанам голос с немецким акцентом сообщал, что в течение пятнадцати минут всем крестьянам следует прибыть на центральную площадь перед комендатурой.

Кощея это сообщение застало за работой в огороде. Дождя давно не было, и надо было полить грядки. Мать взяла его за руку и как маленького повела куда было велено.