Тем сильнее было моё расстройство при взгляде на свою конечность. Видимо организму было совсем плохо, раз он использовал самого себя, чтобы выжить.

Ещё через неделю интенсивной терапии я смог самостоятельно сидеть и внятно говорить. За это время видел своего доктора всего пару раз и оба раза он прямо фонтанировал восторгами по поводу скорости моего восстановления. Других пациентов я в коридорах так ни разу и не встретил. Иногда мелькали халаты мед работников, но людей в пижамах, как у меня, видно не было.

Ещё через неделю я смог худо-бедно ходить. Когда смог встать самостоятельно первый раз чувствовал себя стариком и развалиной, но мед сестра успокоила меня.

— Вы очень быстро идёте на поправку. Многим людям требуется несколько месяцев, чтобы достичь того, чего вы добились за три недели! Тем более в такой ситуации как у вас!

Тут же замолкнув, она извинилась и, сославшись на дела, покинула меня. В какой ситуации? Что, черт возьми, происходит? Где другие пациенты? Почему в больнице нет ни одного зеркала? Почему никто из родных так и не приехал меня проведать? Им же сообщили обо мне? Или нет?

Вопросы копились, а ответов не было. Так прошла ещё одна неделя, в конце которой меня посетил мой лечащий врач.

— Доброе утро, Юрий Александрович, — дружелюбно улыбаясь, сказал он от порога.

— И вам доброе, Николай Петрович, — ответил я. Врача я видел редко, но при последней нашей встрече он мне говорил, что скоро придёт, и мы обсудим все накопившиеся вопросы. Видимо этот момент настал, — Я так понимаю, что пришло время откровенного разговора…

— Не нужно сгущать краски, Юрий Александрович! Вы не в заточении, а я — не надзиратель! — на эту фразу я лишь неопределённо хмыкнул. Что уж там, мысли о военных и государственных закрытых учреждениях не раз посещали меня за последние недели, — Просто у нас разработана собственная восстановительная методика, которая помогает пациентам быстрее прийти в хорошее психологическое и физическое состояние.

— И именно поэтому в палатах нет зеркал, и за три недели так и не появился никто из моих близких? — с сарказмом спросил я.

— Совершенно верно! — ничуть не смутившись, ответил врач, — Есть и ещё масса других моментов напрямую влияющих на скорость вашего выздоровления. Как только врачебная комиссия приняла решение о вашей готовности, я тут же поспешил сюда. И только после нашего разговора, я смогу предоставить Вам канал связи с родственниками.

— Что ж, — чувствуя неловкость и отведя взгляд, сказал я, — Тогда я готов пройти необходимые тесты, или что там у вас?

— Нет-нет, — тут же замахал руками Николай, — мы с вами просто поговорим и обсудим сложившуюся ситуацию. По итогам разговора, я надеюсь, у вас не останется вопросов, и вы сможете принять верное решение.

— Решение по поводу чего? — тут же насторожился я.

— По поводу вашей дальнейшей жизни, — просто ответил доктор, — Но обо всем по порядку. Вы попали в разряд рекордсменов.

— Не думаю, что проводятся соревнования по таким видам деятельности, — хмуро ответил я.

— Соревнования, конечно, не ведутся, — улыбнулся доктор, — Но статистика вещь безжалостная. И она говорит, что вам очень повезло. Вы были в коме.

— Не назвал бы это везением, доктор.

— И я тоже, но то, что вы из этого состояния вышли — определённо везение. Безусловно, известны и более продолжительные случаи, но, к сожалению, почти все из них закончились летально.

Горло внезапно пересохло, стало трудно дышать. Я потянул ворот пижамы. Я читал про случаи, когда люди провалялись в коме 5-10 лет, и их никто не считал рекордсменами.

— Сколько, — только и смог выдавить я.

— 34 года, — ответил Николай, глядя на меня, — Екатерина Георгиевна обновляет ваш страховой баланс каждые 10 лет. Контакт она последний раз обновила 4 года назад. У нас была последний раз 14 лет назад.

Врач вбивал факты как гвозди в крышку гроба. Не удивительно, что тут нет зеркал. Это не организму было плохо, просто я реально старик. И как с этим дальше жить? Что делать? Нет ни семьи, ни друзей, ни работы.

Стоп. Нужно успокоиться. Про семью и друзей не факт. Катя все ещё платит по моим счетам. Платит всю жизнь. За человека, которого рядом нет. Звонить ей резко расхотелось, хотя и так есть только зыбкая ниточка из номера телефона четырехлетней давности.

Доктор молча следил за моими терзаниями. Не вмешиваясь и не успокаивая. Видимо это и был тест на стрессоустойчивость. Нафиг такие тесты. Нужно успокоиться. Нужно успокоиться. Успокоиться.

Я закрыл глаза и начал дышать. Выдох. Нужно позвонить Кате и узнать как она. Вдох. Узнать у нее насчёт дочки. Насчёт того как она прожила свою жизнь. Выдох. Нужно узнать, что творится в мире и в стране. Вдох. Нужно узнать, что имел в виду врач, говоря о моем выборе.

Я открыл глаза и посмотрел на Николая Петровича.

— Что вы имели в виду, когда говорили про выбор моего пути? — твёрдо спросил я.

— Вы не перестаете меня удивлять, Юрий Александрович! — качая головой, сказал врач, — Невероятно. Правда, невероятно. Я многое повидал, уж поверьте. У вас есть по сути три варианта. Первый — позвонить Екатерине Георгиевне и стать иждивенцем. Второй — отправиться в государственное общежитие для малоимущих и доживать свой век там. Третий — отправиться в дом престарелых.