— Есть, — твердо сказала Наташа, посмотрев собеседнице прямо в глаза.

— Дай бог, — отозвалась Маман. — Что ж, давай за это и выпьем.

Теперь чокнулись.

— А что ж за вина, о которой ты говорила? — спросила Маман.

Наташа поколебалась. Потом решила — а, чего скрывать? Столько наговорила…

— Это, Анна Викторовна, — обо мне. Этого уж совсем никто не знает. Только он, Максим, и догадывался, вероятно. Да нет — точно догадывался. И переживал из-за этого очень.

— Не томи, — попросила Маман.

— Не буду. В двух словах — я порочна. Всю жизнь борюсь, а победить не могу. Так иной раз накатывает… С ума схожу по плотскому. В мечтах — пока Максима не встретила — сколько раз сюда, к вам, приходила. Работать. Утолять этот голод. То в маске себя представляла, чтобы, не дай Бог, не узнали, а то и — в открытую. Разнузданно и безудержно.

— Эка невидаль, — усмехнулась Маман. — Ну и пришла бы. В маске, конечно. Я бы инкогнито твое раскрывать не стала.

— Смеетесь… Это только в мечтах. И все равно — гадко себя чувствовала. Даже не все равно, а тем более. Я же верующая, понимаете? Но даже на исповеди не признавалась. Тоже гадко… Такова, выходит, сила веры моей… Вот, только перед вами и исповедываюсь.

— Да, — без тени иронии произнесла Маман. — Я самый подходящий для такой исповеди объект. Между прочим, не шучу. Такой, как ты, — перед кем же еще раскрываться, как не перед хозяйкой публичного дома? Ладно… Ну, а перед Максом-то вина твоя в чем?

— А это просто, — Наташины щеки пылали, но останавливаться она не могла и не хотела. — Максим быстро все понял, я ведь с ним не сдерживалась совсем. Мне хорошо было с ним, так хорошо, что себя не помнила. Такое выделывала, такое произносила… Вот сейчас вспоминаю — и уже горю… И он — он откликался! Ах, как он откликался! А потом — задумываться начал. Мне ничего не говорил, но я чувствовала. Вбил себе в голову, что нужен мне только как самец. И подозревал, что если бы не он, то любой другой меня бы устроил. А мне он — да, именно как самец был нужен, это правда, поймите, но не вся, совсем не вся! Я — его — любила! И — люблю! А он страдал, и это моя вина, что не внушила ему… не знаю… спокойствия, что ли… Мне никого не нужно было, кроме него… Не сумела внушить, он еще и поэтому ушел…

— Дура ты, — сказала Маман. — Мужчины, они, знаешь ли… Уж мне можешь поверить. Впрочем, не стану тебя разубеждать, чего бы ради? И не жаль мне тебя нисколечко, ты сама себе это выбрала. Вот Феденьку — жаль.

— Федор очень хороший человек, — ответила Наташа. — И очень любит меня. А я его ценю, уважаю, дорожу им, но любви — любви нет. Он знает. И что мне мужчина нужен — тоже знает. И к роли своей — притерпелся.

— Я и говорю — жаль его, — повторила Маман.

— Жаль, — кивнула Наташа. — Еще и потому жаль, что знает он: вернись вдруг Максим — все брошу…

— Надеешься?

— Не знаю…

Помолчали. Маман опять закурила. Глубоко затянулась, резко выдохнула, сухо сказала:

— Мне, конечно, легче, чем тебе. Гораздо легче. Я Максом не владела, и уходил он от тебя, а не от меня. Помню его, и не забуду, но таких высоких страданий не испытываю. Да и не способна на них. Где мне. Я же сука.

Она помахала ладонью, разгоняя дым, и добавила совсем другим тоном:

— Но я же и женщина. Потому мне и тебя все-таки жалко. Чуточку. Как-нибудь посидим с тобой — да хоть в «Крыме», — расскажу, что повидать довелось, и про мужчин расскажу. Может, развеется дурь твоя.

Наташа покачала головой.

— Спасибо. В чем я уверена — в том уверена. А посидеть — с удовольствием. Правда. Вот вернусь из Поселений… к зиме…

Маман поднялась с кресла. Снова сделавшись деловой и холодной, произнесла:

— И тебе спасибо. А теперь — иди. Ты улетаешь, дела еще есть, должно быть. Да и мне за хозяйство приниматься пора, тут глаз спускать негоже, дрянь народец-то. Ну, все. Феденьке поклон передай. Вернешься — дай знать. И совет тебе: попробуй про Макса книжку написать. Ей-богу, легче станет. Иди, иди.

Уже выходя из кабинета, Наташа услышала:

— А коли Максим вдруг вернется — тоже дай знать.

Надо же, усмехнулся Максим, — восемнадцати лет не прошло, как купил я все-таки билет на электричку. И сижу в вагоне, и колеса постукивают. Григорово — Ждановская. То есть теперь Ждановской нет, Выхино вместо нее.

Народу мало. Вот утром, когда в Москву на работу едут, — битком, как в прежние времена. Максим и соваться не стал, пересидел часы пик на лавочке, благо погода хорошая.

И картина за окном — тоже как в прежние времена. Разве что столбы придорожные в зеленый цвет выкрашены. Да еще реклама, и граффити кое-где. Раньше этого не было, это больше на Верхнюю Мещору похоже, при всей убогости здешнего пейзажа.

Зато надписи на бетонных стенах попадаются до боли знакомые: «Кони козлы», «Спартак мясо»…

И названия станций — кроме Ждановской — не поменялись. Да и с чего бы им меняться — все та же Хрипань, те же Вялки, те же Овражки.

Глазеть в окно стало скучно. Это мой родной мир, сказал себе Максим, я уверен почти на сто процентов, но почему же он не вызывает у меня радости? Что-то неохота думать об этом, хотя и надо, наверное, разобраться. Нет, потом как-нибудь.