Секунду спустя тело рухнуло наземь кучкой подергивающихся конечностей.

Теперь Дэвид не медлил.

Он занес меч как серп, чисто обезглавливая тварь, бывшую Джейсоном Морроу.

Он ожидал нападения белоголовых вампиров, но те, казалось, были слишком погружены в собственные терзания. Сжимая головы длинными пальцами, они стенали и раскачивались взад-вперед, будто на них разом обрушились все тяготы и невзгоды на свете.

Теперь дорогу им заступил Джек Блэк. Глаза гиганта казались тусклыми и пустыми, без тени какой-либо мысли. Хотя физически Блэк уже превратился из человека в вампира, ментальный переход ему еще только предстоял.

Дэвид сообразил, что происходит. Разум вампира еще только укоренялся в этом мертвом мозгу, неуверенно нащупывая дорогу к рукам и ногам, как водитель, осваивающийся за рулем незнакомого автомобиля.

Дэвид занес меч высоко над головой. На этот раз он опускал его прямо вниз, словно рубил сушняк. Что-то не из этого мира, очевидно, придало силы его рукам и направило удар, что-то, что сияло светом и чистейшим золотом.

Потому клинок меча ударил в макушку бритой головы Джека Блэка с силой, какой ни за что бы не найти в себе самом Дэвиду.

Все словно происходило в замедленной съемке. Дэвид видел, как заточенный клинок прорезает скальп, проходит через лоб, вниз по центру носа, как острый нож разрезает дыню пополам.

Внезапно вспыхнув невообразимой голодной яростью, глаза вампира уставились на Дэвида.

Существо, бывшее некогда Джеком Блэком, воздело руки, готовое размозжить череп своего врага.

Но клинок было уже не остановить: будто сам архангел Гавриил направлял этот последний удар в едином чистом и неостановимом падении.

Прежде чем меч прорезал верхнюю губу, порыв воздуха вырвался изо рта существа, явив последнее слово:

— ЛЕППИНГТОН...

Меч прошел через середину рта.

Дэвид не применял больше никакой силы. Меч продолжал падать по собственной воле, легко и гладко прорезая центральную линию горла, затем трахеи, прорезал ключицу, вниз через ребра и живот, чтобы выйти между ног в паху.

И в это мгновение ровно разрезанное посередине тело распалось на две одинаковые части.

Стенания белоголовых вампиров превратилось в подобный свисту визг.

Рука вцепилась ему в локоть.

— Дэвид!

Во тьме он увидел лицо Бернис.

— Дэвид, пойдем. Оставь их!

Прежде чем они успели сделать хотя бы один шаг, пронзительный вопль смолк — будто где-то нажали кнопку.

И в это мгновение вампиры распались. Взяли и распались.

Они рухнули взметающимися облаками пыли, которая отблескивала темно-желтым в свете уличных фонарей, проникающем сквозь водосточные решетки в потолке.

Тут и там из горок мельчайшей пыли торчали ребра, бедренные кости, челюсти.

Внезапная тишина, казалось, давила на уши.

Дэвид поднял глаза вверх. В голове его еще эхом отдавались похоронные крики тварей, становясь все слабее, бледнея, словно отзвуки их растворялись в туннелях, чтобы умереть где-то под городом.

Быть может, они оплакивали, звали будущее, которое никогда не наступит. Будущее, в котором вампиры унаследовали землю. Теперь для них оно потеряно. Вампиры проиграли.

Он покачал головой; на зубах у него скрипела зависшая в воздухе пыль, в которую распались тела этих мертвых существ. Пыль, которая осела у него на губах ядовитым налетом.

Медленно, устало — с мучительной, ноющей усталостью — он поднял голову. Бернис встала, протягивая руку.

Он осторожно взял протянутую руку девушки — теперь не было нужды бежать.

У их ног лежало тело Максимилиана Харта; глаза Максимилиана были закрыты, как будто он спал. Вероятно, надгробного камня у этого человека не будет никогда, подумал Дэвид. Но если есть на этом одиноком и зачастую нечестном свете справедливость, у Максимилиана Харта будет свое надгробие: огромное и высеченное из гранита, оно возвысится над всеми остальными. И под именем МАКСИМИЛИАН ХАРТ должно стоять слово, выбитое так глубоко, чтобы оно никогда не поблекло от времени, не потрескалось от стужи, не стерлось бурями. И это слово будет:

ГЕРОЙ.

Крепко взяв Бернис за руку, Дэвид пошел прочь из туннелей.

Ровно год спустя после похорон Джорджа Леппингтона все трое — Бернис Мочарди, Дэвид Леппингтон и Электра Чарнвуд — собрались на обед в «Городском гербе».

Весна уже прогнала зиму в ее северное убежище еще на несколько месяцев. Листья боярышника и ив по берегу реки разворачивались свежей новорожденной зеленью. Появились юные птенцы, пятнистые и почему-то ослепительно свежие с виду, и шумно зачирикали в гнездах. Через задний двор гостиницы неслышно брела крупная мама-кошка, а за ней следом — четыре котенка, пухлые и пушисто-рыжие.