— Просто…выросла, — всхлипнула я.

— Ты всегда была особенной, — прошептал дядя Миша, а в уголках его глаз, окруженных мелкими морщинками, заблестели слезы. Одна слезинка не выдержала и скользнула вниз по впалой щеке. — Ты всегда была самым чистым и светлым созданием из всех, что я когда-либо видел.

— Нет, — покачала я головой, все еще находящейся в его руках. — Я не особенная. И не хорошая. Я стала плохой, дядя Миша. Я стала очень плохой. Я столько зла совершила…

Моя грудь задергалась в судорожных, едва сдерживаемых всхлипах.

— Успокойся, — прошептал дядя Миша прижимаясь своим лбом к моему. — Всё будет хорошо. Я с тобой. Я всегда буду с тобой.

— Никогда не обещай того, что не сможешь выполнить, — провозгласил другой голос, мужской и тоже знакомый, от которого я вздрогнула и попятилась бы, не удержи меня дядя Миша. Из полутьмы выступила фигура.

Я не знала его имени и никогда не видела его лица, но его голос я могла бы узнать даже на том свете. Он часто приходил в лабораторию, чтобы понаблюдать за экспериментами. Приходил, замирал у стены и просто…смотрел. Моя голова всегда была крепко закреплена в кресле ремнями, а потому все, что попадало в зону моего обзора — это его туфли. Всегда темно-коричневые, всегда идеально чистые, дорогие и качественные. Иногда он что-то произносил, немного, всего несколько слов, которых хватало, чтобы отдать указание относительно протокола проведения очередного исследования. Но для меня его голос всегда означал одно — боль, потому что когда он появлялся…все становилось хуже. Больше лекарств, больше мучений, больше экспериментов. Он был для меня олицетворением всего того, что происходило в лаборатории, всего, что со мной делали и что потом сделала с другими я.

Перед глазами мелькнула та самая коричневая пара обуви.

— Не может быть, — зашептала я, крепко зажмуриваясь и для верности утыкаясь лицом в ладони. — Этого не может быть, это сон, просто сон…всего лишь сон.

— Если это только сон, — лениво протянул голос, и я услышала стук каблуков об пол. Он приближался. — Тогда почему-то бы тебе не открыть глаза и не посмотреть на меня?

Я ничего не ответила, лишь плотнее прижав руки к лицу. Чтобы не видеть ничего, чтобы не видеть его. Я не хотела знать, как он выглядит. Не хотела видеть его лицо.

— Нет? Что ж, тогда придется поступить иначе.

Звук возводимого курка револьвера невозможно ни с чем перепутать.

— Я просто пристрелю его, — проговорил голос так, словно сообщал о чем-то незначительном. О прогнозе погоды на завтра, например.

— Нет! — заорала я, отталкивая дядю Мишу в сторону и одновременно поджигая пространство вокруг себя. Это было пламя такой силы, которой мне ранее никогда не удавалось создать — дикое, злое, яростное, жгучее, стремительное, нисходящее и восходящее.

Дядя Миша отлетел в сторону и упал. Упал и безликий обладатель коричневых туфель, послышался стук ударяющегося об пол револьвера. Он проскользил несколько метров по полу и оказался прямо передо мной.

— Убей его! — заорал дядя Миша не своим голосом. На размышления у меня ушло меньше секунды.

Схватив оружие, я направила его в голову лежащего на полу человека, чей затылок смутно просматривался сквозь рассеивающийся дым уже потухшего огня. Вдох и…выстрел. Лишь за мгновение до того, как мой палец нажал на спуск, профиль того, в кого я целилась показался мне знакомым. Он начал разворачиваться ко мне лицом, но не успел, пуля влетела в висок, темноволосая голова дернулась назад и упала.

Тишина плотным одеялом опустилась на мир.

— Риган? — выдохнула я, падая на колени. — Риган…

Когда я подползла к нему, вокруг головы уже растекалась лужа крови.

— Риган, — повторяла и повторяла я, не веря в произошедшее. — Риган…

Мои руки, уже заляпанные его кровью, дрожали над поникшей головой, не в силах прикоснуться. Его взгляд, застывший и устремленный в бесконечность, казался стеклянным, как у куклы. На лице застыла маска изумления и боли.

— Нет, нет, нет, — шептала я, как в бреду. — Не может быть, это не может быть…

Раздался звук распахивающейся двери и в холл вошел Хасан. За ним следовал Сашка и еще несколько хорошо знакомых мне людей.

— Может, — твердо произнес Хасан, глядя на меня со смесью отвращения и разочарования. — Ты убила его. Ты сделала то, что и должна была сделать с самого начала, как только попала к нему в руки.

— Нет, — трясла я головой, в то время, как Сашка подхватил с пола дядю Мишу и грубо поволок его на выход. — Нет, не может быть, нет!

— Посмотри туда, — указал Хасан.

Обернувшись, я увидела едва заметную камеру, установленную в углу под потолком.

— Все снималось, — подтвердил мои догадки Хасан. — Надеюсь, ты понимаешь, что это значит?

Я прикрыла глаза и привалилась к стене.

— Теперь эта запись — моя гарантия того, что ты будешь паинькой, белой и пушистой, — самодовольно пропел Хасан наклоняясь надо мной. — А дернешься — окажешься за решеткой. Или еще где похуже. Ты ведь не хочешь вновь стать подопытным кроликом, да, радость моя?

Я отрицательно покачала головой, не разлепляя век.