– Я. Вам. Ничего. Не должен! – я тоже встал. Глянул на Веронику с высоты своего роста. Сто девяносто три сантиметра, на минуточку. – А вот вы мне – уже должны. Ребенка – или огромную неустойку в случае преждевременного расторжения договора. Что выбираете, Вероника?

«Исполнитель доверяет заказчику в выборе клиники и специалистов, которые будут наблюдать за состоянием здоровья суррогатной матери…»

После двух ночей без сна глаза слипались, голова казалась тяжелой, а вместо мозга в черепной коробке лениво ворочался и переливался густой кисель.

Смысл прочитанного дошел до меня не сразу. Но когда дошел…

Я сорвалась. Впервые за двадцать восемь лет жизни позволила себе повысить голос. Причем – на чужого человека. Мрачного незнакомца, который был выше меня на голову и на полметра шире в плечах.

– Вы должны аннулировать договор! Порвать, расторгнуть! – кричала ему в лицо, чувствуя, как меня начинает колотить крупная дрожь.

Он рассчитывает, что я соглашусь родить ему ребенка?

Да ни за что!

Я больше никогда, никогда не буду рожать!

Потому что терять – это слишком. Нет, даже не больно – страшно.

Боль может прийти, а может – нет. Ко мне она так и не пришла. Или я совсем разучилась ее чувствовать. Но та ночь, когда не стало моего маленького сына, поселилась во мне навечно. И пусть вокруг рассветы и закаты менялись местами, весны превращались в лета, а осени – в зимы, мне казалось, что все это где-то в другой вселенной.

А я по-прежнему жила там. В той ничем не примечательной майской ночи, когда мой сын все еще был со мной. Брал грудь, болезненно прикусывая сосок прорезавшимся зубиком. Хныкал и капризничал – как всегда, когда чувствовал, что я нервничаю из-за того, что наш папа снова где-то задерживается…

– Я. Вам. Ничего. Не должен! – рев раненого бизона вернул меня в действительность.

Я захлебнулась – криком, подступающими слезами. Почувствовала, как подгибаются колени.

«Вы должны мне ребенка или огромную неустойку», – сквозь гул в ушах донеслись до сознания жесткие бескомпромиссные слова.

И взорвали меня снова, хотя казалось, что взрываться уже нечему.

– Неус-с-с-тойку? – произнесла я свистящим шепотом. – Будет вам неустойка, господин Скворцов!

Вынула со дна сумочки пачку купюр. Бросила в лицо нависающему надо мной мужчине. Тот даже не моргнул. Отшатнулся только тогда, когда я нечаянно задела ногтем его подбородок.

– Что вы творите, Вероника? – рявкнул раздраженно.

– Расплачиваюсь! Всю жизнь расплачиваюсь за собственную доверчивость! Ну что, вам этого хватит?!

– Это не так делается…

– Мне все равно – как! До свидания! – я рванулась прочь, споткнулась о трехногого лабрадора, который бросился мне в ноги, потеряла равновесие и рухнула на пол.

Из глаз хлынули слезы.

Навалилось все разом: так и не пережитая горечь потери. Обида на бесчувственного бывшего мужа и на свекровь, которой хватило жестокости обвинить меня в смерти ребенка. Бесконечная усталость. Страх перед будущим, которое разрушилось так неожиданно и так глупо… отчаяние – глухое, безнадежное, безразмерное.

Найджел тыкался мне в подмышку, поскуливал, будто что-то понимал и даже сочувствовал. Хозяин кабинета стоял, не двигаясь, за своим столом и молчал. А я ревела, икая, прикусывая кулак, и не могла остановиться. Мне впервые было все равно, что подумает обо мне другой человек. Незнакомец, который одной фразой сковырнул корочку с вечно кровоточащей раны на моем сердце.

***

Наверное, прорыдавшись, я нашла бы в себе силы, чтобы встать, оправить одежду, вернуть себе чувство собственного достоинства и уйти прочь, гордо задрав подбородок.

Однако Эдуард Евдокимович не стал дожидаться, когда я справлюсь с собой. Я не слышала, как он приблизился. Почувствовала только, как сильные руки обхватывают меня за талию, разворачивают, поднимают над полом и прижимают к прикрытой тонкой тенниской груди.

– Я отнесу вас в гостевую спальню, Вероника. Вам нужно отдохнуть. Поговорим позже, – прогудел у меня под ухом низкий голос мужчины, исходящий, казалось, от всей его грудной клетки. – Дайте знать, когда будете готовы к конструктивному диалогу.