100 стихотворений
вернуться

Слуцкий Борис Абрамович
Шрифт:

Школа войны

Сон

Утро брезжит, а дождик брызжет.Я лежу на вокзале в углу.Я еще молодой и рыжий,мне легко на твердом полу.Еще волосы не поседелии товарищей милых рядыне стеснились, не поределиот победы и от беды.Засыпаю, а это значит:засыпает меня, как песок,сон, который вчера был начат,но остался большой кусок.Вот я вижу себя в каптерке,а над ней снаряды снуют.Гимнастерки. Да, гимнастерки!Выдают нам. Да, выдают!Девятнадцатый год рожденья —двадцать два в сорок первом году —принимаю без возраженья,как планиду и как звезду.Выхожу двадцатидвухлетнийи совсем некрасивый собой,в свой решительный, и последний,и предсказанный песней бой.Потому что так пелось с детства.Потому что некуда детьсяи по многим другим «потому».Я когда-нибудь их пойму.

«Последнею усталостью устав…»

Последнею усталостью устав,предсмертным равнодушием охвачен,большие руки вяло распластав,лежит солдат.Он мог лежать иначе,он мог лежать с женой в своей постели,он мог не рвать намокший кровью мох,он мог…Да мог ли? Будто? Неужели?Нет, он не мог.Ему военкомат повестки слал.С ним рядом офицеры шли, шагали.В тылу стучал машинкой трибунал.А если б не стучал, он мог?Едва ли.Он без повесток, он бы сам пошел.И не за страх – за совесть и за почесть.Лежит солдат – в крови лежит, в большой,а жаловаться ни на что не хочет.

Госпиталь

Еще скребут по сердцу «мессера»,еще вот здесь безумствуют стрелки,еще в ушах работает «ура»,русское «ура – рарара – рарара!» —на двадцать слогов строки.Здесь ставший клубом бывший сельский храм —лежим под диаграммами труда,но прелым богом пахнет по углам —попа бы деревенского сюда!Крепка анафема, хоть вера не тверда.Попишку бы ледащего сюда!Какие фрески светятся в углу!Здесь рай поет! Здесь ад ревмя ревет!На глиняном истоптанном полутомится пленный, раненный в живот.Под фресками в нетопленом углулежит подбитый унтер на полу.Напротив, на приземистом топчане,кончается молоденький комбат.На гимнастерке ордена горят.Он. Нарушает. Молчанье.Кричит! (Шепотом – как мертвые кричат.)Он требует, как офицер, как русский,как человек, чтоб в этот крайний часзеленый, рыжий, ржавый унтер прусскийне помирал меж нас!Он гладит, гладит, гладит ордена,оглаживает, гладит гимнастеркуи плачет, плачет, плачет горько,что эта просьба не соблюдена.А в двух шагах, в нетопленом углу,лежит подбитый унтер на полу.И санитар его, покорного,уносит прочь, в какой-то дальний зал,чтоб он своею смертью чернойкомбата светлой смерти не смущал.И снова ниспадает тишина.И новобранца наставляют воины:– Так вот оно, какая здесь война!Тебе, видать, не нравится она —попробуй перевоевать по-своему!

Кёльнская яма

Нас было семьдесят тысяч пленныхв большом овраге с крутыми краями.Лежим, безмолвно и дерзновенно.Мрем с голодухи в Кёльнской яме.Над краем оврага утоптана площадь —до самого края спускается криво.Раз в день на площадь выводят лошадь,живую сталкивают с обрыва.Пока она свергается в яму,пока ее делим на доли неравно,пока по конине молотим зубами, —о бюргеры Кельна, да будет вам срамно!О граждане Кёльна, как же так?Вы, трезвые, честные, где же вы были,когда, зеленее, чем медный пятак,мы в Кёльнской яме с голоду выли?Собрав свои последние силы,мы выскребли надпись на стенке отвесной,короткую надпись над нашей могилой —письмо солдату страны Советской.«Товарищ боец, остановись над нами,над нами, над нами, над белыми костями.Нас было семьдесят тысяч пленных,мы пали за родину в Кёльнской яме!»Когда в подлецы вербовать нас хотели,когда нам о хлебе кричали с оврага,когда патефоны о женщинах пели,партийцы шептали: «Ни шагу, ни шагу…»Читайте надпись над нашей могилой!Да будем достойны посмертной славы!А если кто больше терпеть не в силах,партком разрешает самоубийство слабым.О вы, кто наши души живыехотели купить за похлебку с кашей,смотрите, как, мясо с ладони выев,кончают жизнь товарищи наши!Землю роем, скребем ногтями,стоном стонем в Кёльнской яме,но все остается – как было, как было! —каша с вами, а души с нами.

Памятник

Дивизия лезла на гребень горыпо мерзлому, мертвому, мокрому камню,но вышло, что та высота высока мне.И пал я тогда. И затих до поры.Солдаты сыскали мой прах по весне,сказали, что снова я родине нужен,что славное дело, почетная служба,большая задача поручена мне.– Да я уже с пылью подножной смешался!Да я уж травой придорожной пророс!– Вставай, подымайся! — Я встал и поднялся.И скульптор размеры на камень нанес.Гримасу лица, искаженного криком,расправил, разгладил резцом ножевым.Я умер простым, а поднялся великим.И стал я гранитным, а был я живым.Расту из хребта, как вершина хребта.И выше вершин над землей вырастаю.И ниже меня остается крутая,не взятая мною в бою высота.Здесь скалы от имени камня стоят.Здесь сокол от имени неба летает.Но выше поставлен пехотный солдат,который Советский Союз представляет.От имени родины здесь я стоюи кутаю тучей ушанку свою!Отсюда мне ясные дали видны —просторы освобожденной страны.Где графские земли вручал батракам я,где тюрьмы раскрыл, где голодных кормил,где в скалах не сыщется малого камня,которого б кровью своей не кропил.Стою над землей как пример и маяк.И в этом посмертная служба моя.

«Расстреливали Ваньку-взводного…»

Расстреливали Ваньку-взводногоза то, что рубежа он водногоне удержал, не устерег.Не выдержал. Не смог. Убег.Бомбардировщики бомбилии всех до одного убили.Убили всех до одного,его не тронув одного.Он доказать не смог суду,что взвода общую бедуон избежал совсем случайно.Унес в могилу эту тайну.Удар в сосок, удар в висок,и вот зарыт Иван в песок,и даже холмик не насыпаннад ямой, где Иван засыпан.До речки не дойдя Днепра,

Конец ознакомительного фрагмента.