— Мам… мамочка… прости, — выдохнул Глеб.

Села рядом с ним. Дотянулась, погладила пальцы на его ладони.

— Я не сдержался, не подумал что Лика может услышать. Я не хотел. Так — не хотел, — глаза у Глеба испуганные.

Сестру Глеб не просто любит — он её обожает. Сначала ревновал нас страшно, отказывался подходить к Лике-младенцу. Затем стал наблюдать и посмеиваться над тем, как дочка ползать училась, говорить, ходить. Прикипал. А лет с трех Лика превратилась в хвостик старшего брата. Глеб ворчал поначалу, но полюбил её безусловно.

— Ты не виноват.

— Виноват. Мам, я капец как виноват перед тобой. Прости, что в дом её привёл. Я такой дебил!

— Ты не виноват! — отчеканила увереннее и спокойнее.

— Я кольцо купил. На разогреве выступал, копил, сам хотел на кольцо заработать, — Глеб будто меня не слышит, делится. — Тебе не рискнул признаться, мы же с Тамилой месяц всего… но я как вы с папой хотел, думал у нас также: раз и навсегда, и незачем время терять. Хорошо что не успел предложение ей сделать. Пошла она!

Села поближе к сыну, гладила его по волосам, успокоить пыталась.

— Очень часто первая любовь — не про «навсегда», а про опыт. Ты еще встретишь девушку, которую по-настоящему полюбишь. Через месяц, через год, через десять лет, но встретишь. Времени у тебя много, мой хороший.

Я говорила, понимая что слова в пустоту уходят. Сыну нужно переболеть, я верю что он справится, но как же обидно за него! Первая любовь изменила не с кем-то абстрактным, а с родным отцом — подобное на всю жизнь запоминается, уязвляет.

— Убиваться по ней не собираюсь, — упрямо заявил Глеб, выслушав меня. — Итак уже опозорился, собачонкой за ней побежал, придурок. А нужно было с тобой остаться. Мам, прости что я такое дерьмо у тебя.

— Ты у меня замечательный.

Скривился. Не верит.

Глеб в принципе в меня пошел: творческий, во всём сомневающийся, компанейский, но доверяющий только самым близким. А вот Лика в Павла уродилась, взяв его властность, категоричность и целеустремленность.

— Глеб, ты точно не станешь глупости делать? — решилась на вопрос. — Тамила здесь, в больнице. Возможно, захочет с тобой поговорить. Она может обмануть тебя, и новую боль причинить. Ты влюблен, а влюбленного легко вокруг пальца обвести.

— Мам, я же сказал что с ней покончено.

— А еще ты спрашивал про неё сегодня, — напомнила.

— Спрашивал. Потому что она в машине со мной была. Какая бы Тамила ни была — я не желал бы стать её убийцей. Живая, и черт с ней, — резко бросил сын.

А у меня камень с души упал, чуть легче дышать стало.

— Ты лучшего заслуживаешь.

— Это ты лучшего заслуживаешь, мама, — Глеб впился в меня требовательным взглядом. — Он втирал мне что на отца руку поднимать нельзя, я помню. И раньше согласился бы. А сейчас жалею что мало ему досталось, сильнее нужно было бить. Но не за свои обиды, а за тебя. Только не говори мне что он мой отец и так нельзя, — повысил сын голос. — Отцы так не поступают, а значит…

Я не выдержала. Закрыла ладонью рот Глеба, не позволяя сорваться страшным словам. Он имеет на них право, я знаю. Но мне было бы больно их слышать, а Глебу — говорить.

А значит, он мне больше не отец, — этим словам я не позволила сорваться с губ Глеба, но фраза повисла в воздухе, напоминая, что самое сложное еще впереди.

— Я на твоей стороне, — склонилась, поцеловала Глеба в висок.

— А я на твоей. Уходи от него, мам.

***

Паша с врачом всё же поговорил, и в машине, когда мы ехали обратно, пересказал суть беседы. Через 3 дня станет ясно, можно ли забрать Глеба домой, или ему придется несколько недель провести в больнице.

А я даже и не расстроена, кажется. Глебу сейчас лучше в больнице, чем дома.

Лика молчаливая. Хмурится, но на Пашу волком не смотрит… она вообще на него не смотрит, и я гадаю: слышала она или нет, и всё откладываю разговор, на который меня пока не хватает.

— Ты вечером или уже завтра опять к Глебу поедешь, мам?

— До пяти вечера думаю еще раз навестить, но не уверена. Глеб просил не устраивать паломничество в его палату.

— Если поедешь — я с тобой, — сказала Лика и отвернулась к окну.

Так до дома и добрались.

Едва вошли, Лика бросила свою розовую сумочку на стул, и унеслась наверх. А мы с Пашей остались в молчании, как чужаки.

— Я же просила не делать Глебу хуже. У него сотрясение, Паш. Это не просто ушиб пальца, это даже не перелом, это, блин, сотрясение мозга! Но зачем меня слушать, да? Можно же добавить сыну боли, будто он враг, а не плоть и кровь.

— Я не собирался ему хуже делать. Я всего лишь ему как взрослому объяснял, что произошло.

Холодность Паши бесит.