Осторожно, обходя ржавые кастрюли и тумбочки, Евгений брезгливо протиснулся в зловонное логово Кубаря. Понять, что здесь живёт редкой силы талант, отмеченный, верно, самим Баалом, было невозможно: столько всякой дряни и неуместного хлама громоздилось: грязные сумки, лыжи, разломанные гаджеты в стенном шкафу, плюшевый медведь, заточённый в пустой аквариум, россыпь виниловых дисков, рога на стене.

Взгляд выхватывал ветхую ламповую радиолу, портрет Брежнева, кактус, железную полочку с десятком рваных книг, круглые маятниковые часы, пыльный хрусталь в полке над грязным столом, керосиновую лампу на подоконнике, разбросанные под койкой шахматы и кипы старых журналов.

Для посвященного глаза, однако, в этом была система. Комната представляла один большой, скрытый за пыльными окнами реактор алхимика, погружающий активный стержень Кубаря в эпоху застоя, в смачный дух семидесятых, пропитанный канцелярским клеем, сиренью, кислой капустой и дешевым портвейном. Наполняя ведьмака по самый подбородок, он пробуждал в его чреве Дар, впервые испытанный тогда, в далёких и легкомысленных восьмидесятых.

Впрочем селедкой несло из принесенного Лючниковым пакета.

– Харч давай! Чего, как попадья, расселся?
– буркнул Кубарь, грязной тряпкой смахивая со стола окурки, пивные крышки и засохшие макаронины.

– Ну, вот, вроде чисто. Газеты принёс?

– Принёс, дядя Боря! Ты не подкачай.
– Евгений положил на тумбочку несколько газет "Труд" за 1986-ой год. Без газет Кубарь не мог работать. В принципе. И не дай бог назвать его Барбарисом. Можно и клюшкой по голове получить.

– А чё, "Известий" не было?

– Не было, дядя Боря! Вот точно, все дачи обыскали, только "Труд" нашли.

– Да и чёрт с ним, всё равно темно. Я наощупь духом перестройки пропитываться буду, - ответил ведьмак и стал ловко чистить селедку на одну из газет.

Также из сумки извлечена кислая капуста, пол-чёрного, а ещё килька в томате, вонючая безымянная колбаса, пончики. Кубарь взял с подоконника кастрюлю с макаронами, потыкал грязной вилкой, сморщился и поставил обратно.

– А вот нет бы сварить!
– капризно прогундел он, - вам нужно-то, а не мне. Мне оно в фарью не надо, бегемочьи дети. Водки тяпнул, сухарём занюхал, и в лес. А там соловьи щебечут, девки ходят, с первомайской демонстрации и в лес. В кружок сядут, сала нарежут, лука, и давай песню петь, как это, Пугачевой вроде, про розы? А может ещё что? С ними ещё тяпнешь. А как тепло было! Жук летал уже! Какой сейчас нахер жук? В сентябре снег, грязи по уши.

"Кажись, работать начал..." - понял Евгений и поставил на стол водку "Столичная" с содранным штрих-кодом.

– Это дело!
– отозвался ведьмак, - тебе не предлагаю, ты за рулем, и вообще я молодежь не спаиваю. Это статья! Вы и трезвые-то глупые все, как пень. Мне больше достанется," - ведьмак накатил гранёную стопку.

Потом он долго рассказывал про учебку, про Чернобыль, про стройку в Непряхино, про дело Щелокова, про атомный паровоз имени товарища Сталина, и американских астронавтов, которые не были на Луне.

Потом он доел пончики, потом кильку, потом предусмотрительно заначенный Евгением колбасный сыр с репчатым луком, потом ещё рассказал про вторую школу и внезапно про Горбачева и сухой закон. И постепенно достиг высшей точки своего магического ритуала, требующего немедленных действий. Схватив со стола пару газет, он икнул и двинулся к двери.

– За мной не смотреть! Там крючка нет. Надо будет, крикну.

Кто бы знал, что секрет невиданного взлета "Тройки" кроется здесь, в сумрачном логове Кубаря, временном пристанище Гадеса на заброшенной окраине, кто бы знал, на какую ненадежную материю опираются мраморные колонны и сверкающие стеклянные потолки головного офиса, верно бы, помер со смеху. Но много знать опасно. Инсайд такой инсайд, особенно на территории хозяина тьмы Баала.

В который раз Евгений вдруг понял, что опять забыл задать свой вопрос.