Я был не в силах еще раз описать, как слез с поленницы и помог сыну собирать камни, но поднявшись к себе в комнату, записав этот последний фрагмент моих наблюдений, подсобив сыну в сборе камней, улегся на кровать, сыпанул в глаза пару крупинок соли и увидел перед собой после короткого размытого периода картину или, лучше сказать, скользнул в картину; я будто двигался по проселочной дороге, широкой и заасфальтированной; я будто сидел, удобно откинувшись, в автомобиле или омнибусе (самого автомобиля я не видел, было лишь ощущение движения, скольжения), и во время этого равномерного спокойного скольжения я видел, насколько хватало глаз, лежащих вдоль дороги лосей или оленей, крупных спаривающихся животных; головы с массивными рогами были высоко задраны, а из разверстых пастей поднимался пар жаркого дыхания. Копыта самцов тяжело били самок в грудь и плечи в звериной ласке, а к ритмичным движениям тяжелых тел примешивалось глухое, сдавленное дыхание из глоток. Пока я скользил мимо бесконечного ряда животных, образ расплылся и сквозь него проступили очертания комнаты. Вглядываясь в очертания комнаты, между которыми еще двигались, подобно теням, силуэты животных, я различил, прислушавшись к костяному перестуку рогов, стук в дверь, стук разогнал последние остатки образа и позволил проступить из очертаний комнате со стенами, предметами, окном и дверью, а вслед за стуком, хотя я и не успел ничего ответить, дверь открылась и в комнату, опираясь на палку, вошел доктор, закрыл за собой дверь и, ощупывая перевязанные и забинтованные голову и лицо, облокотился о стену. Губы его двигались, но голоса слышно не было, я сел на кровати и приложил к уху руку, но не расслышал даже шепота; тогда я встал и подошел близко к нему и приложил ухо вплотную к его рту, и теперь смог из порывов дыхания и движений языка разобрать следующие слова: раны не заживают, как бы я ни резал, глубоко выскабливаю, до костей, нож по кости скребет, сковырнет, еще глубже сидит, перевязать, всю ночь, всю ночь не спит, все еще кровит, гной, порой, внизу на предплечье, потом все выше, слышу, подмышкой, кости плеча, вода горячая, сустав, встав, перевязать, отыскать, до ребер достать, в груди, в груди глубоко, ослабить у сердца, легкое, ноги, гипс на кости наложить, отпилить, вычистить, вокруг икр, отделить кости голени, сухожилия гипс на колено наложить, бедро, в нижней части две кастрюли гноя с кровью, с воем, а теперь (на этих словах он снял черные очки и уставился перед собой пустыми поблескивающими глазами) не вижу ничего, даже самый яркий свет, в полной темноте, резать приходится в темноте, наставлять нож, соскальзывает, расширять, обминать, сводить, не найти инструментов, исчезают в темноте, где комья ваты, капает, где эфир, где зажимы, где иголки, нитки, открытые раны, как попало, вся рука изрезана, потерял направление, куда, где дверь, стол, не в ту сторону, ли вверх то ли вниз по лестнице, наверху или внизу, в темноте сидеть, то ли рука то ли нога, боль одна, одна и та же боль везде, где ни надрез, одна и та же боль, искоренить боль, заглушить, перепеть; с этими словами он поднял голос, чуть ли не постанывая и скрипя зубами, запел и пел, скрежетал, как нож по стеклу, вел ножом по стеклу, клекотал, выкликал глоткой, где клокотали голос и кровь. Я взял его под руку, открыл дверь, выпроводил его из моей комнаты, закрыл за нами дверь, провел его по коридору к лестнице и на этом пути он все пел: куда, куда он меня ведет, этот больной, меня, врача, куда, куда он меня ведет, куда, куда, куда ведет врача больной; и когда мы добрались до лестницы и я спиной вперед спустился по лестнице перед ним, поддерживая его под руки и направляя его одеревеневшие ноги, он пел: он ведет его по лестнице, по лестнице, по лестнице ведет, зигзагами ведет, зиг-заг, зиг-заг, вниз по лестнице ведет, вниз по длинной лестнице ведет, а та лестница длинна, здесь стена и там стена, под одной рукой стена и под другой рукой стена, вдоль по длинной по стене ведет рука. Когда мы спустились в коридор нижнего этажа, я провел его по коридору до двери его комнаты, и на всем этом пути он пел: вот и пол, еще шаг, еще шаг пережил, вот так, вот так, кто со мной, кто за мной, вот больной, больной впереди врача; когда мы дошли до двери его комнаты и я нажал на ручку двери и ввел его в его комнату, он пел: на ручку двери нажал, на лезвие ножа нажал, в комнату с песней вбежал, больной с врачом вбежал, в комнате, в комнате оплошал, слышишь, как зажужжал, в какой комнате, где, в какой комнате жужжал; и когда я закрыл за нами дверь его комнаты и подвел его к его кровати и усадил его на его кровать, его пение перешло в монотонное, слабеющее и наконец и вовсе стихшее О. Его комната, образуемая четырьмя стенами, полом и потолком, обставлена так, что справа глазам вошедшего открывается длинный сработанный руками доктора из грубого дерева стол, на первый взгляд, неровный, который тянется до самого центра комнаты, где упирается во второй, уходящий вправо в угол, стол, который, в свою очередь, упирается в третий, поставленный в правом углу и узкой стороной направленный влево, стол, который тянется почти до двери в противоположной, снабженной окном, стене, так что между стеной и столом остается лишь узкий проем, через который, вероятно, можно протиснуться только боком и с большим трудом и оказавшись (окно по левую руку) рядом с маленьким высоким круглым, заваленным пинцетами, ножами, иглами, стаканами, бутылками, мисками и коробками столом, обогнув который натолкнешься на примыкающий к нему второй точно такой же стол и окажешься перед тремя стульями, на которых возвышаются стопки книг, после чего, поскольку стена между стеной с окном справа и стеной с дверью слева преграждает путь прямо, поневоле придется свернуть вправо и оставить указанную стену слева, и наконец заметить между этой стеной и углом упирающихся друг в друга столов маленьким низкий четырехугольный стол, на котором находится полная крови миска, а за этим столом — второй четырехугольный стол чуть повыше, на котором лежат перепачканные кровью и гноем комки ваты, после чего, поскольку впереди уже стена с дверью, остается либо повернуть к стене с окном, либо, чтобы снова попасть к двери, пролезть под первым длинным столом, что я и выбрал, чтобы избежать попадания в левую, если смотреть от двери, часть комнаты, в которой стоит высокий, снабженный стеклянной дверцей шкаф, полки которого заставлены бесчисленными коричневого, зеленого или черного стекла снабженными этикетками склянками и снабженными записками, штемпелями и цифрами коробочками, свертками и мешочками, рядом с которым виднеется кожаное кресло, на спинке и сиденье которого лежит пара платков в пятнах йода, и кровать с каркасом из выкрашенного в белый железа, кроме этого, дабы завершить инвентаризацию комнаты доктора, следует упомянуть прикроватный столик у изголовья кровати, также заставленный бутылочками, тюбиками и коробками. В этой-то комнате я и стоял, усадив доктора на кровать, пока (верхняя половина тела доктора раскачивалась из стороны в сторону) хозяйка не ударила в сенях ложкой по крышке кастрюли, что было сигналом к завтраку, в ответ на который в коридоре распахнулись две двери, дверь портного и дверь капитана, а со двора перед домом послышались тяжелые шаги и топот батрака, который задолго до сигнала хозяйки, может быть, многократно вытащив карманные часы и откинув крышку, двинулся с лошадью с поля к стойлу, а от стойла к двери кухни, из окна комнаты семьи раздался голос матери, звавшей сына и шаги господина Шнее со двора и по лестнице, а затем — мои шаги и шаги доктора, поскольку я стащил доктора с кровати и вновь провел по комнате к двери, а оттуда, открыв дверь и закрыв ее за нами, по коридору и вниз по лестнице, и через сени к кухне, в которой с нашим появлением собрались за столом все участники общей трапезы. Прежде чем мы успели сесть за стол, хозяйка подошла к капитану и протянула пальцы к его спине, чтобы снять длинную белую нитку, что приклеилась к его сюртуку змеящейся линией. Она высоко подняла нитку, показала ее капитану, который склонился над ниткой и рассматривал ее, после чего отнесла к раковине и выбросила; нитка еще долго плавала. Мы заняли свои места, каждый взял по куску уже нарезанного хлеба, намазал смальцем и начал поглощать, запивая кофе, который из синего кофейника разлила по нашим стаканам хозяйка. Чревоугодие портного было заметно и теперь, хотя портной только-только покинул спальню, тогда как мы, остальные, кроме капитана, поднялись еще пару часов назад, которые провели кто в доме, кто на улице; проглатывая куски хлеба, он походил на источающего запах обработанного поля батрака. Однако, когда он первым потянулся за вторым куском хлеба, он вдруг замер с застывшей от удивления миной, полез в рот и вытащил из нижней челюсти зуб, выпавший во время усиленного жевания. Он держал зуб перед собой и таращился на него. Капитан сказал: зуб. Хозяйка тоже сказала: зуб. Господин Шнее протянул через стол руку, подставил ее под руку портного, в которой тот держал зуб, и сказал: отдайте мне. Портной опустил зуб на ладонь господина Шнее, господин Шнее поднес зуб к себе, вытер его платком, рассмотрел и опустил в нагрудный карман сюртука, сказав, у меня и зубы в коллекции. Портной положил уже взятый кусок хлеба на место и сидел без движения. Батрак продолжал беззаботно завтракать. Доктор жевал хлеб с трудом. Господин Шнее продолжил завтрак. Хозяйка продолжила завтрак. Капитан продолжил завтрак. Я продолжил завтрак, чтобы задушить внезапно нарастающее чувство бесконечности этого утра.

Иногда, когда у кого-то из постояльцев день рождения или в другой день, отмеченный в календаре как праздник, или в любой другой день, когда ей заблагорассудится, хозяйка вечером приглашает нас собраться у нее в комнате. Так было и в этот вечер. После того, как хозяйка во время ужина пригласила нас нанести визит в ее комнату, а также позвала и семью постояльцев, все собрались в ее комнате, чтобы выпить там кофе из стаканов из жести. Каждый с наполненным в кухне кофе стаканом в руке переступал порог и отправлялся вглубь комнаты, сначала проходя мимо овального, покрытого кружевной скатертью и снабженного большой фиолетовой стеклянной вазой стола по правую руку и комода с фотографиями пожилых женщин и женщин помоложе, юных девушек и фотографией играющего с обручем ребенка, а также фотографией с лежащим на животе спеленутым младенцем, фотографиями пожилых мужчин и мужчин помоложе, некоторых безбородых, некоторых усатых, некоторых с усами или эспаньолкой, по левую и минуя спинку выдвинутого на середину комнаты дивана или четырехугольный, также покрытый кружевной скатертью стол, на котором стояла фигурная композиция из фарфора, пастушка в кринолине с тремя овцами и собакой в прыжке, после чего оставляя позади либо высокий торшер с пергаментным абажуром слева, либо, справа, стоящий у дивана низкий стол с круглым латунным блюдом, на котором стояли хрустальная ваза, полная клубков ярких ниток, инкрустированная ракушками шкатулка, латунный же подсвечник с незажженной свечой, чернильница и утюг, чтобы затем направиться либо направо, где наткнуться на два глубоких обитых тканей кресла, высокий черный стул с витыми, как штопоры, подлокотниками и широкий, покрытый шелковой скатертью овальный стол, на котором стояли облаченные в просторные наряды, с обнаженными грудями и ногами телесного цвета танцовщицы из фарфора, а также весьма достоверно расписанный олененок из дерева и зеленая бутылка ликера с десятью рюмками, либо налево, где стояли плетеный стул, круглый стол со снабженной шелковым абажуром лампой, кожаное кресло, обитый тканью табурет, скамья для ног, ночной столик с мраморной столешницей, на которой лежали и стояли гребень, ножницы, миска с жиром, пара бигудей и маленькая пузатая бутылка, и виднелась покрытая белым шерстяным покрывалом кровать. Кроме этих стульев и столов, между которыми расположились гости, вокруг, по стенам, располагались прочие предметы мебели; в изножье кровати стоял умывальник с тазом воды и фарфоровым ковшиком, на умывальнике также стоял стакан с зубной щеткой, мыльница, лежали щетка для волос, щеточка для ногтей и несколько шпилек; над умывальником висело зеркало, в котором отражалась часть мебели и часть гостей, рядом с умывальником стоял высокий шкаф с закрытыми дверцами; над кроватью висела картина, изображающая в чаще леса кабана, преследуемого собаками и вооруженными копьями охотниками, другая картина, в изголовье кровати, с корзиной, полной фиалок. Если взгляд скользил по высокому окну, по обеим сторонам которого висели тяжелые гардины из темно-синего бархата и перед которым стоял низкий, покрытый листвой стол, он наталкивался на стоящее в бадье, упирающееся в потолок растение с крупными мечевидными листьями, и на еще один, круглый, покрытый кружевной скатертью стол, на котором находились снабженная абажуром из бисера лампа и музыкальная шкатулка, а также на комод, заставленный фотографиями пожилых и помоложе мужчин и женщин или же фотографиями, изображающими дома, морскую бухту с пляжами и шезлонгами между большими круглыми камнями, высокий, перекинутый над горной расселиной железнодорожный мост, памятник со скачущим на коне всадником, возвышающуюся над деревьями смотровую башню, широкую аллею в городе, или приоткрытую дверь, ведущую в гардеробную, на еще один черный стул с высокой спинкой и точеными подлокотниками, над которым висела картина, представляющая заснеженный, залитый лунным светом горный пейзаж, или, наконец, на еще один стол с плетеной столешницей, на которую водружена большая, песочного цвета, расписанная цветами пустая керамическая ваза. Хозяйка, которая вошла в комнату первой, оставив стакан с кофе на столе с бутылкой ликера, наполнила девять из десяти рюмок зеленым ликером из бутылки и передала каждому из гостей, которые со всех сторон протянули к ней руки, по рюмке, причем некоторые из гостей, ввиду значительного расстояния и препятствия в виде того или иного предмета мебели, не смогли самостоятельно принять рюмку у нее из рук, получили ее из руки того или иного, а то и нескольких, прочих гостей, находившихся между ними и хозяйкой, что привело к многочисленным поклонам и наклонам в сторону верхних частей тел присутствующих, сгибанию, вытягиванию и отведению рук, пока каждый не получил свою рюмку и рядом с бутылкой не осталась единственная пустая рюмка. Хозяйка и мать заняли место на диване, а напротив них сидели в глубоких креслах капитан и господин Шнее, на высоком черном стуле — отец, тогда как доктор, лицом к спинам хозяйки и матери и спинке дивана, опустился в кожаное кресло, батрак выбрал обитый тканью табурет, а портной — скамью для ног. Я стоял у окна, в одной руке стакан, в другой рюмка, а сын, который не получил рюмку (ему запретил отец; хотя хозяйка, как было однажды, во время такого же сборища, как сегодняшнее, если бы не отец, наверняка наполнила бы последнюю пустую рюмку и подала бы ему), стоял рядом со мной, в одну руку забрав стакан, а другой, крепко сжатой, уцепившись за гардину, на которую он поднял взгляд и за которую тянул, будто чтобы проверить, выдержит ли. Из слов хозяйки, бедра которой были скрыты под столешницей низкого стола, обращенных к матери, которая из-за заходящего за спинку дивана края овального стола сидела к хозяйке боком, я разобрал следующие; осколки, фасоль отварить, ветчина, кожа на сале, выпустить жир, застывший жир, смалец, гусь (гнусь); на что мать, подняв рюмку и пригубив ликера, насколько мне удалось расслышать, ответила: спит, наверное, раскидался, одеяло упало, пеленки мокрые, будит, молоко не идет, постоянно сосет, сегодня тоже фасоль. Из слов капитана, с которыми он, закинув ногу на ногу, с отсутствующим видом сделал глоток из стакана и глоток из рюмки, обратился к господину Шнее, я понял: насладиться покоем, в покое, в прежние времена-то редкость, как тогда; на что, как я расслышал, господин Шнее, который поставил стакан на стол перед собой, а рюмку крутил в длинных костлявых пальцах, возразил: а все ж таки (утки), работа-ли-то не так, по-другому, делали, составляли; на что отец, подвинувший стул вплотную к креслу господина Шнее, обратил к нему слова, из которых я разобрал следующие: с облегчением, но все-таки не совсем с облегчением, неуклюже, ползает, спицы, застревает все время, застревают, я основательно (зеленовато). Господин Шнее ответил на это: доволен, конечно, я бы, примечательно, начало всех, каждый тяжел, все дело в терпении, без терпения, сообща собрать общее собрание; прочие его слова потерялись среди высокого хихиканья хозяйки, выкрикивавшей следующие слова: хоть разок бы, побыть мужчиной, которые мать дополнила словами: жениха выбирать, по пальцам пересчитать, на что хозяйка ответила словами, которые от меня ускользнули, так как в это же время портной отчетливо обратился к доктору: себя лучше, вот спина только, со спиной делать, если погода не переменится, кончится этот дождь, хватит уже, в спине все, вот года два назад, нет, два, два с половиной, так выпрямиться не мог, нет, три года, и в прошлом году тоже, и все в спине, и еще дольше, и в прошлом году и тоже спина, сейчас лучше, весь вечер солнце. Доктор, поднеся рюмку к едва двигающимся губам, очень тихо произнес: без улучшений, еще не, не предвидится, все одно, уже бы, но уже, гложет; его шепот перекрыли слова батрака, с которыми тот обратился как к доктору, так и к портному: могу подтвердить, поле после полудня, вспахал (распихал), тучи, проясняется, на тучи смотреть, в суставах тоже и в коленях, дядька мой, лозоход (отек живот, лезет в ход), двинуться не может; после чего в ухо проникли еще несколько слов хозяйки, которые она скорее прохохотала, чем произнесла: но вкусно, вкусно же, я ела в отеле привокзальном, тогда в отеле у вокзала, и подумать не могла, вообще; смех матери заглушил следующие слова, так что я понял только еще: да что ты, уж знаю; на что мать, кинув взгляд на отца, добавила: и назад, и назад, занима-, вот и все, все; эти слова, в свою очередь, потонули в смехе хозяйки. Из слова батрака я услышал: корову еще, быка подвели, карета подъехала, кучер, тоже, подняли колоду, бык вышел, чует уже, пена из пасти, как поддаст рогами, держу корову, не хочет, привязали, за хвост, заколачивать; на что доктор наклонился к батраку и спросил: а корова-то давно, никогда не видал, до меня еще; батрак ответил: выкидыш, забили, убыток, не выгорело, хозяйство, помощи-то никакой, тяжко, в упадок; на что доктор, расстегивая булавку на перевязке на голове, сказал: много лет уж, или месяцев; а потом, обращаясь через комнату к хозяйке: а собственно, здесь как долго, я когда прибыл-то. Хозяйка его не услышала, она говорила матери: поднимаешь, подшиваешь, подбираешь (убираешь), отложной воротник, юбку выгулять, в шляпе, поехать в город, частенько, да вот не доходят; на что мать, указывая на гардеробную, сказала: перья страусиные, самые красивые, когда-то очень модно, танцевали, музыка; после чего хозяйка крикнула сыну: открой-ка ящик, музыкальная шкатулка, покрути, ключик там, музыку послушать. Сын ссутулившись повернулся к музыкальной шкатулке и повернул ключ, раздался треск. Я услышал, как во внутренностях аппарата напряглась пружина, щелчок, я уже поднял было руку, чтобы показать сыну, что дальше, если он не хочет, чтобы лопнула пружина, поворачивать ключ нельзя, но было уже слишком поздно, только я поднял руку, раздался треск, а затем — короткий дребезг и звон; сын замер с ключом в руке. Хозяйка вскочила, опрокинув при этом наполовину полный кофе стакан матери, кофе разлился на стол и подол юбки матери, которая не успела отодвинуться в сторону; хозяйка протиснулась мимо отца, господина Шнее и капитана, задев рюмку, которую капитан выставил перед собой, и содержимое рюмки, пусть и несколько капель, попало на обшлаг сюртука капитана; мать, отряхивая юбку и протискиваясь мимо стола, зацепилась ногой за ножку стола, ботинок соскользнул, и она заковыляла к отцу, который успел протянуть руки, чтобы поймать ее, но не успел отставить и выпустить стакан кофе из одной руки и рюмку с ликером из другой, вследствие чего и кофе, и ликер забрызгали и платье матери, и штаны отца. Хозяйка, выставив руки, чтобы схватить торчавший из музыкальной шкатулки ключ (который легко поддался бы в ее пальцах), сорвала далеко развевающимися за ней завязками фартука со стола утюг, утюг упал на втянутую перед пробегавшей хозяйкой, но тут же вновь выставленную ногу господина Шнее, что в ту же секунду вызвало у господина Шнее громкий крик, после чего он глубоко согнулся над ушибленной ногой и со свистом дул на ботинок. Хозяйка добралась до ключа, руки выставлены далеко вперед, ноги еще позади; сын, выпустив ключ, отпрянул назад; ключ, как я и ожидал, легко и без сопротивления повернулся в углублении. Шкатулка поломалась, крикнула хозяйка, в город отправить, чинить. Отец крикнул: немедленно, сегодня же вечером, возьмешь ее, и завтра рано утром будешь в городе, завтра рано утром пойдешь к слесарю, сразу, пешком, всю ночь. Я взял музыкальную шкатулку и выскользнувший из отверстия ключ, который держала в руках хозяйка, и передал музыкальную шкатулку и ключ сыну; сын, глубоко опустив голову, взглянул на меня исподлобья, голубоватые белки глаз мерцали вокруг черных зрачков, затем быстро прошел по комнате с музыкальной шкатулкой и ключом в руке мимо спинки дивана, столов и комода, открыл дверь, вышел, закрыл за собой дверь, пересек коридор и спустился по лестнице. Слышно было, как хлопнула дверь кухни. В притихшей после ухода сына комнате снова начались разговоры. Говорили о сломавшейся музыкальной шкатулке, об утюге, о разлитых кофе и ликере, о пятнах на одежде, и через некоторое время фразы все больше и больше переплетались вокруг только что случившихся событий; из слов хозяйки и матери, которые обе вернулись (хозяйка — от стола, на котором стояла музыкальная шкатулка, а мать — встав с колен отца, на которых сидела) и снова заняли место на диване, удалось понять, что они говорили о фартуках, блузах, юбках чепцах, лентах и шляпах, а из слов господина Шнее, который вновь откинувшись сидел в кресле, и слов капитана, промокнувшего пятна на сюртуке носовым платком, я смог разобрать, что речь шла о глаженных брюках, моделях обуви, чищенных и не чищенных ботинках, кавалерийских сапогах, скаковых лошадях и винном погребе в городском гарнизоне; из замечаний отца, лицо которого во время происшествия с музыкальной шкатулкой налилось кровью и посинело, но после ухода сына снова приобрело естественный цвет, было понятно, что он говорит о телесных наказаниях, шпицрутенах, повешении, обезглавливании, заключении в тюрьму, утоплении, сжигании на костре и изгнании. Разговор вокруг меня продолжался и перешел в разнообразный всеобщий гул, тогда как доктор, едва ли обративший внимание на происшествие с музыкальной шкатулкой, но непрестанно разматывавший перевязку на голове одной рукой, а другой скатывавший бинт в рулон, отлепил со лба последний фрагмент бинта с запекшейся кровью, а батрак, гортанно воркуя, вытащил из кармана колоду карт, перетасовал карты и принялся сдавать себе и портному, подвинувшему табурет поближе к батраку. Бросив пару карт себе под ноги, батрак сказал: валет и девятка, а портной, бросив карту к этим двум, сказал: тройка, батрак, тут же бросив к уже лежавшим на полу картам две новых, крикнул: король и двойка, на что портной бросил пару карт из своих, выкрикнув: король и туз. Доктор изможденно откинул голову на спинку кресла; на лбу у него виднелся широкий нарыв, который он осторожно ощупывал мизинцем левой руки. Хозяйка и мать поднялись, продолжая говорить о подолах, перламутровых пуговицах, петлях корсета шляпных булавках и брошах, и отошли, прижимая платья, мимо овального стола, стула отца, плетеного стола с керамической вазой, еще одного пустого черного стула, к двери гардеробной, распахнули дверь гардеробной и вошли (хозяйка впереди) в полную платьев комнату, а мать, перешагнув порог, закрыла за собой дверь. Как только дверь закрылась, изнутри послышались глухие крики, из которых я разобрал следующие слова: замок, никак, нажимай, тяни, заперло; затем последовали удары по двери изнутри. Все кроме доктора повернулись к двери гардероба, но еще несколько мгновений оставались, пока шум ударов нарастал и пока не поняли, что произошло, сидеть, а затем, первым отец, вторым капитан, третьим господин Шнее, четвертым батрак, последним портной (я остался стоять у окна), вскочили и поспешили, настолько, насколько быстро могли передвигаться между стульев, столов, ламп, комодов и кадок с растениями, к двери гардероба. Где ключ-то, крикнул отец к двери, в которую в этот момент бил кулаком капитан; ключ где, крикнул он еще раз, но из-за ударов капитана последовавший изнутри ответ расслышать было невозможно. Отец крепко схватил капитана за руку и еще раз крикнул, где ключ, изнутри глухо раздалось: нету ключа. Нету ключа, переспросил снаружи капитан, и пока изнутри неразборчиво кричали какие-то слова, отец повторил: нет ключа. А где ключ, крикнул батрак, а господин Шнее сказал батраку: нету ключа, пропал ключ, голос хозяйки за дверью в это время все еще кричал что-то непонятное. Пропал ключ, кричал отец к двери, изнутри невнятно раздалось что-то вроде: пропал, нажимайте, задохнемся; отец крикнул: поднажмите, не то задохнутся, и сам с силой толкнул дверь, которая, однако, не подалась. Затем дверь толкнул капитан, но она и его выдержала, как выдержала и удар и батрака и господина Шнее, которые толкнули дверь вместе. Топор принести, сказал отец, и батрак крикнул к двери: топор принесу, подождите, только в сарай, топор принести; затем он развернулся, пробежал мимо плетеного стола с вазой и мимо овального стола с вазой, перемахнул через диван и подбежал к двери, открыл дверь, оставил ее открытой, пробежал по коридору, сбежал по лестнице, пробежал через сени, через кухню, распахнул дверь кухни, выбежал, оставив дверь кухни открытой, наружу, пробежал по ступенькам лестницы кухни и через двор к сараю; я видел, как он торопится, в падающем из окна свете. Внутри гардеробной хозяйка и мать с криками колотили в дверь, а снаружи в дверь кричали отец, капитан, господин Шнее и портной: сейчас придет, погоди, только топор (топот), сейчас вернется, откроем, сейчас, сейчас откроем. Затем оттуда, где за пределом света окна стоял сарай, появился батрак, вбежал из темноты в окно света, взбежал по ступенькам к двери кухни, перебежал через порог двери кухни, закрыл за собой дверь кухни, пробежал через кухню, сени, взбежал по лестнице, пробежал по коридору и вбежал в комнату, захлопнув за собой дверь. Перепрыгнул через диван, оперевшись одной рукой в спинку и высоко подняв топор другой. Отец протянул руку к топору, и батрак сунул ему топор навстречу, отец замахнулся, когда остальные, кто стоял возле двери, отпрянули в сторону, топором, крикнул: сейчас, и вонзил топор в замок двери. Топор глубоко проник в древесину. Батрак помог отцу, некоторое время с трудом дергавшему за топорище, вырвать топор из двери, отец снова замахнулся, ударил, снова, при помощи батрака, принялся дергать за топорище глубоко вошедшего в древесину топора, но на этот раз вырвать топор не удалось, топорище треснуло у самого обуха. Внутри в гардеробной снова стучали в дверь хозяйка и мать, смолкнувшие во время ударов в дверь топора, и одновременно кричали слова, из которых я понял только: жарко и воздух. Господин Шнее поднял руку и крикнул: лом, после чего пробрался между стульев и столов, мимо дивана и комода, подбежал к двери, открыл дверь, перепрыгнул, оставив дверь за собой открытой, через порог, удалился по коридору, по лестнице, через сени, через кухню, кухонную дверь, которую оставил за собой открытой, и вниз по лестнице кухни, появился в окне света под окном и снова пропал в темноте. Он за утюгом, мигом крикнул отец в дверь, а капитан крикнул: за ломом, он мигом за ломом, крикнул отец, сейчас вернется сейчас замок взломаем, топор поломался, утюгом, ломом то есть взломаем замок; а внутри за дверью хозяйка крикнула: жарко, задыхаюсь. В окне света появился господин Шнее с ломом, пробежал через окно света взбежал по лестнице кухни, пробежал через дверь кухни, которую оставил за собой открытой, через кухню, сени, взбежал по лестнице, пробежал по коридору и появился, с ломом в поднятой высоко руке, на пороге двери, который, захлопнув за собой дверь, перепрыгнул, и пробежал по комнате широкой дугой, минуя предметы мебели, к двери гардеробной. Батрак принял у него лом и сунул, вместе с отцом и капитаном, в щель косяка двери, вместе они принялись нажимать и дергать за лом, пока косяк двери не затрещал и не треснул. После того, как они множество раз вонзали лом в трескающуюся древесину у замка двери и общими силами вытаскивали лом назад и совали в щель косяка, дверь начала поддаваться; древесина, очевидно, под давлением напирающих изнутри тел хозяйки и матери, изогнулась, и дверь, наконец, распахнулась, но не отскочила в сторону, а, вероятно, из-за того, что слетела с петель, упала прямо вниз, задев голову отца. Тот отлетел в сторону и через дверь из гардеробной в комнату вылетели хозяйка и мать. В сутолоке одновременных движений батрак склонился над дверью, господин Шнее склонился над ломом, отец почесал голову, хозяйка и мать придвинулись к дивану, батрак поднял дверь, господин Шнее — лом, хозяйка и мать опустились на диван, портной принялся собирать с пола щепки, отец положил на голову подушку, батрак прислонил дверь к косяку гардеробной, господин Шнее поставил лом в угол справа от двери гардеробной, капитан наполнил свою рюмку, хозяйка подняла стакан с кофе капитана, а мать — стакан с кофе хозяйки, отец шатаясь, с подушкой на голове, прошел мимо кресел, капитан опрокинул наполненную рюмку, хозяйка и мать потягивали остатки кофе из стаканов, доктор, который во время происшествия с дверью гардеробной безразлично сидел на стуле, откинув голову на спинку, поднялся, отец шатаясь прошел мимо высокого растения с крупными листьями и мимо меня, портной сгреб все щепки в кучу, доктор со свернутым в рулон бинтом для перевязки в одной руке и опираясь другой рукой на спинки стульев, спинку дивана и комод прошел по комнате, отец открыл окно и высунулся, держась одной рукой за гардину, наружу, хозяйка и мать откинулись на спинку дивана, господин Шнее занял свое место в кресле, доктор открыл дверь, батрак подошел к брошенным на полу картам, между предметами мебели, с щепками в руках, прошел по комнате портной, доктор покинул, оставив за собой дверь открытой, комнату, отец выпрямился, подтянувшись рукой на гардине, капитан раскачивался на пальцах ног, заложив руки за спину под фалды сюртука, гардина сорвалась, вероятно, ослабленная тянувшим за нее прежде сыном, вместе со штангой карниза и деревянным навершием, задев отца по голове и опрокинув кадки с растениями, отец высвободился из-под покрывшей его материи гардины, хозяйка, а вслед за ней и мать, подскочила на диване, портной, стоявший у двери, выронил из рук собранные щепки, батрак отвлекся от игры в карты, выпрямился и уставился на окно, вскочил и побежал мимо господина Шнее, расталкивая в стороны стулья и кресла, к отцу капитан, господин Шнее приподнялся в кресле, мать, пробравшись мимо стола и господина Шнее, схватила отца за руку, батрак приблизился к опрокинутым кадкам с растениями, я же, выставив руку на задувавший снаружи холодный ветер, закрыл окно, мать, обхватив отца рукой, провела отца между предметами мебели к двери, портной сгорбился над рассыпавшимися опилками, господин Шнее снова утонул в кресле, батрак, гортанно напевая, поднял кадки с растениями, капитан и я подняли доску с закрепленной на ней штангой карниза и гардину, хозяйка и батрак водрузили кадку с растением обратно на стол, мать открыла дверь, портной собрал щепки, мать с отцом перешагнули через порог двери, капитан и я свернули гардину, хозяйка боком прошла между креслами, погладив господина Шнее по голове, и мимо заставленного фотографиями комода к гардеробной капитан и я поставили гардину со штангой и навершием в угол рядом с комодом, хозяйка принесла из гардеробной метлу, мать закрыла за собой и отцом дверь, капитан вернулся к креслу, портной выпрямился с собранными опилками в руке, господин Шнее наполнил рюмку, портной открыл дверь, хозяйка с метлой подошла к окну, капитан налил себе из бутылки, портной перешагнул порог двери, хозяйка замела высыпавшийся из кадки песок, портной закрыл за собой дверь, батрак вернулся к картам, капитан поднес рюмку ко рту, я прошел мимо столов, стульев, спинки дивана и комода к двери, батрак собрал с пола карты, я открыл дверь, прутья метлы хозяйки коснулись стены и ножки стола с растением, я перешагнул порог двери и закрыл за собой дверь.

Весь следующий за этой ночью день вплоть до наступления вечерних сумерек я провел за описанием предшествовавшего вечера. Сидя за столом в комнате, выглянул через косой люк окна и увидел, за отваливающимся карнизом крыши, фрагмент глинистого двора дома, ограниченный кучей дров, поленницей, кучей камней и сараем. Во влажно-фиолетовых бороздах поля за плугом, что тянула лошадь, плелся батрак, а над вспаханной землей кружила ворона, в которой я, из-за исторгнутого ею отрывистого карканья, которое я, как я теперь понимаю, уже слышал сегодня во время письма, предположил ту же ворону, скорбное карканье которой я слышал два дня назад, когда только начал делать записи. Небо над лесом за полями за пашущим батраком пламенно-кроваво-красное; тень батрака, плуга и лошади тянется вдаль волнами по бороздам поля, окруженная тенью вороны; сине-черная тень дома лежит на поленнице, сарае и куче камней, рядом тянется длинной узкой полосой тень нужника, а исполинская тень сарая проливается, с далеко выступающей за ее пределы тенью человеческой фигуры, по полям. Отбрасывающий тень человек на крыше сарая это отец, который, крепко уперев ноги в конек крыши, смотрит в подзорную трубу в направлении дороги через поле, не обращая внимания на многократно повторяющийся и отражающийся от стены сарая крик, по всей видимости, высунувшейся из окна комнаты семьи матери: ведь ведь рано рано еще еще, долго еще долго еще, пока назад пока назад. Ход времени я отмечаю по смене окраски неба от пылающего алого до ржавого бурого и по растущей по земле поля и все больше расплывающейся по контуру тени. Затем в течение нескольких секунд (поскольку Солнце скрылось за горизонтом) тени чернилами расплылись по земле; батрак по колени погрузился во мрак, красновато сияло лишь его лицо, а по стене сарая, крыша которого еще отражала остатки солнечного света, поползла вверх тьма; затем погасло и лицо батрака, а после — крыша сарая, дольше всего в солнечном свете держалось лицо отца и отражающий винт на подзорной трубе, пока и лицо отца не поблекло и все не покрыла одна глухая тень, тень земли. Отец вытянул руку, повернулся к дому, указывая рукой в направлении дороги через поле, и крикнул, возможно, матери, которую, вероятно, еще видел в окне: едет, карета, карета едет. Я открыл люк окна и высунулся наружу и увидел далеко на дороге через поле, как по ней медленно приближалось что-то темное, постепенно обретая форму запряженной лошадью кареты.

Как обычно при приближении кареты, издалека послышался звук рожка кучера и гости, за исключением доктора, который остался стоять на пороге двери кухни, вышли во двор и собрались на обочине дороги, чтобы, вместе с хозяйкой и батраком, которые оба, как обычно при приближении кареты, откладывали какую бы то ни было работу и выходили на обочину дороги вместе ожидать прибытия кареты. Из сгущающейся темноты появилась лошадь, она приближалась к нам не галопом и не рысью, но размеренно ступая, а за ней — покачивающаяся карета с силуэтом кучера высоко на козлах, скорость хода кареты находилась в точном соответствии с уплотнением надвигавшейся тьмы, так что карета остановившись была бы поглощена тьмой, но поскольку карета двигалась вперед, степень усиления тьмы уравновешивалась степенью приближения кареты к цели, но все-таки, именно из-за уплотнявшейся тьмы, карета пребывала в неизменной расплывчатости, так что когда карета, наконец, прибыла, она лишь увеличилась в размере, но так же, как и все время прежде, истлевала, погруженная в дымку глубоких сумерек. Миг, когда кучер натянул поводья и, щелкнув языком, придержал лошадь, отстоит от настоящего на три дня и три ночи назад, три дня и три ночи, в течение которых я из-за охватившего меня равнодушия не мог продолжать вести заметки, да и теперь это удается мне лишь с трудом и я в любой миг готов прерваться или вовсе навсегда отказаться от намерения описать прибытие кареты и последовавшие за этим события. После отстоящего от настоящего на три дня и три ночи мига, когда лошадь остановилась, кучер спустился с козел, в знак приветствия пожал хозяйке руку, помахал в знак приветствия батраку рукой, и кивнул в знак приветствия нам, всем остальным, кроме доктора, которого не разглядел на фоне двери. Он был одет в широкое кожаное пальто, а на голове у него была широкополая фетровая шляпа, за лентой которой торчала пара пегих перьев куропатки. Ноги его были обуты в начищенные сапоги коричневой кожи, он слегка покачивался при ходьбе. Рожок у него висел на ремне через плечо. Отец и мать открыли дверь кареты, глубоко наклонились внутрь, выпрямились и, покачивая головами, зашли обратно в дом. Батрак тоже заглянул внутрь кареты, глубоко засунул внутрь руки и вытащил наружу мешок, который, судя по форме, был набит углем. Он также мог быть полон картофеля, но это было практически исключено, так как к хозяйству относилось поле картофеля и по этой причине в заказах на картофель из города не было нужды. Согнув колени, батрак подставил под мешок спину, поднял руки выше плеч, завел их за плечи, схватил мешок, уперся ногами, нагнулся и взвалил мешок на спину и пошел к лестнице кухни, мимо лестницы кухни к лестнице подвала, спустился по лестнице подвала к двери подвала, которую распахнул ударом ноги. Кучер тоже заглянул в карету и вытащил оттуда мешок, повернулся к мешку спиной, согнул колени, уперся обутыми в скрипящие кожаные сапоги ногами, поднятыми руками взвалил мешок на спину и понес, нагнувшись, за батраком в подвал. Батрак зажег в подвале свет, и широкий черный силуэт кучера вошел в световую шахту прохода в подвал. Звук, возникший в глубине подвала от падения на пол мешка батрака, подтвердил мое предположение, что мешок содержал уголь. От упавшего на пол мешка кучера возник такой же звук, кроме того я собственными глазами, поскольку последовал за кучером, мог убедиться, что из мешков в огороженный досками закут посыпался именно уголь. Батрак повернулся, складывая пустой мешок, к двери подвала, подошел к двери подвала и вышел за дверь, поднялся по лестнице и пересек двор, прошел мимо лестницы кухни, а кучер, также складывая мешок, последовал за батраком; снаружи были слышны голоса и шаги, которые указывали на то, что хозяйка и постояльцы вернулись в дом. Снова появился батрак с полным мешком на спине, мешком, который он вытряхнул в огороженный досками закут и который, сложив, отнес назад, встретив при этом кучера, который также снова нес на спине новый мешок, новый полный мешок, который он, как и батрак, опорожнил, сложил и отнес назад, встретив при этом батрака, который снова нес на спине полный мешок, полный мешок, который также был опорожнен, сложен и отнесен назад, при этом снова появился кучер с мешком на спине, мешком, содержимое которого было вытряхнуто на кучу угля в отгороженном досками закуте, мешком, который также был сложен и отнесен назад, как и мешок батрака, с которым тот появился снова, и, как и следующий мешок кучера и следующий мешок батрака, и все следующие мешки, счет которым я потерял. Чего я ввиду значительного числа мешков и объема возникшей кучи угля не понимал, было то, как все эти полные угля мешки поместились в, на первый взгляд, не полностью загруженной карете, и после того как я несколько раз для сравнения объемов пространства прошел от кареты до кучи угля в подвале и обратно, это стало мне лишь ещё непонятнее. Возможно, мешки были водружены и на крышу кареты, однако кучер, которого я об этом спросил, отрицал это; причин врать мне у него не было; кроме того, это совершенно точно бросилось бы мне в глаза по прибытии кареты и, в этом случае, с грузом из мешков за ним, силуэт кучера не мог бы вырисовываться над каретой с той отчетливостью, какую я отметил по мере приближения кареты. Во время приема пищи, когда кучер занял свободное место слева от меня, я вновь обратился к нему с вопросом: не считаете ли вы, кучер, что возникшая в подвале куча угля куда больше, чем внутреннее пространство кареты, и как вы себе это объясняете; на что он, не отрывая взгляда от основательно нагруженной картофелем и брюквой ложки, ответил: просто обман зрения. Неудовлетворенный его ответом, я повернулся к батраку и спросил его: не обратили ли вы, батрак, внимания на то, что количество угля в подвале больше, чем могло бы поместиться внутри кареты; на что он, перемалывая во рту картофель и брюкву, ответил: в мешках плотнее, в куче свободнее, неудивительно. Но и это, несмотря даже на то, что и слова кучера, и слова батрака содержали в себе нечто, что могло соответствовать правде, не показалось мне достаточным объяснением; и сегодня, три дня и три ночи спустя, я все еще не нашел объяснения для непропорционально большого различия между объемом пространства, которое мог занимать уголь в карете, и размером помещения, которое занимал уголь в подвале. Тяжело борясь с усталостью и с желанием отложить карандаш прекратить эти заметки, я думаю об отстоящем на три дня и три ночи назад вечере и продолжаю описание воспоминания, наступает уже четвертая ночь после того, как был закончен тот ужин и я оставил собравшихся в сенях гостей, четвертая ночь после вечера, когда кучер, после того как мы разошлись из сеней по комнатам, последовал за хозяйкой, относившей стаканы из-под кофе в кухню и ставившей их в мойку, в кухню и остался там с ней, что я, высунувшись из окна и вдыхая ночной воздух, понял по падавшим из окна кухни на двор теням. Они отбрасывали тени из-за источника света посреди кухни, как я рассчитал, это могла быть подвесная регулируемая по высоте люстра, и, учитывая расположение теней, она была опущена, вероятно, для лучшего освещения пола, который собиралась вымыть хозяйка, примерно до уровня груди; так что я отчетливо видел над тенью подоконника тень кофейника, а в стороне, примерно на том же месте, на котором сидела во время приема пищи хозяйка, склонялась над столом тень хозяйки с вытянутой рукой, которая бралась за тень кофейника. Выступив из глубины кухни, рядом с тенью хозяйки и над тенью края стола, которая находилась на одном уровне с тенью подоконника, легла тень кучера; тень его рук протянулась до тени руки хозяйки и слилась с нею, тень другой руки хозяйки также протянулась к сгустку теней рук, после чего тень тела хозяйки приблизилась к тени тела кучера и слилась с нею. Из бесформенных очертаний плотных теней тел поднималась тень поднятой руки хозяйки, которая держала кофейник. Тень кофейника качалась из стороны в сторону, тени тел также покачивались из стороны в сторону, иногда над сгустком теней тел проступали слипшиеся профилями тени голов. После резкого движения тел в сторону тень кофейника отделилась от тени руки и упала; тени тел на несколько секунд разъединились, показалось наклонившееся над столом тело хозяйки с изгибающейся линией груди, выпрямившись, показалась высокая тень кучера, размахивая руками, словно крыльями, сбрасывая с себя массив тени пальто. После того, как тень пальто соскользнула с тени тела кучера, тень тела кучера вновь бросилась вперед и тень тела хозяйки метнулась ей навстречу, при этом тени рук хозяйки проникли в тень тела кучера, вышли за ее пределы и объяли ее, а тени рук кучера ввинтились в тень тела хозяйки и объяли ее. Рвущими, дергающими движениями тени тел придвинулись к середине тени подоконника и края стола; тени согнутых в коленях ног спиной лежащей на столе хозяйки выступали над ползущей вперед тенью кучера, а тень стоящего на коленях кучера поднималась над тенью живота хозяйки. Тени рук кучера проникли в тень юбки хозяйки, тень юбки соскользнула и тень нижней части тела кучера зарылась в тень оголившихся бедер хозяйки. Тень руки кучера согнулась к тени нижней части его тела и вытащила продолговатую тень, которая по форме и положению соответствовала его половому инструменту; эту воспрявшую тень, когда тени ног хозяйки легли высоко на тени плеч кучера, он вставил в тяжелую, упругую тень нижней части тела хозяйки. Тень нижней части тела кучера начала опускаться и подниматься в нарастающем ритме над танцующей тенью тела хозяйки, тогда как тени голов кучера и хозяйки вцепились друг в друга профилями. Наконец тень тела хозяйки изогнулась, а тень тела кучера со всей силой погрузилась в тень тела хозяйки, после чего тени тел, перетекая друг в друга, опали и растянувшись остались лежать на тени стола, поднимаясь и опадая. Через некоторое время тень кучера отделилась от тени хозяйки, и распрямилась, тень хозяйки тоже распрямилась, и по следующим движениям теней я видел, что как кучер, так и хозяйка встали со стола и отошли в глубину кухни, где их действия были от меня скрыты. Немного погодя после того, как они поднялись и отошли от стола, я услышал, как открывается дверь кухни, а затем увидел, как кучер и хозяйка спускаются по лестнице кухни и идут через двор к карете. Карету в темноте разглядеть было нельзя, только по звукам я мог сделать вывод, что кучер снаряжал карету и лошадь в обратный путь, а вскоре раздался скрип колес и оглоблей и лязг сбруи, а также звук удаляющихся по дороге шагов лошади; звук шагов лошади, как и скрип колес и громыхание кареты удалялись, пока полностью не растворились в ночной тишине. То, что лошадь после долгой дороги, которая заняла большую часть дня и которую она проделала с грузом угля, в тот же день должна была проделать тот же путь в следующую сразу за этим днем ночь, заставило меня задуматься так что в ту, отстоящую от настоящего на три дня и три ночи, ночь я так и не смог уснуть

1952