«Москва, Москва! …Люблю тебя как сын…»
вернуться

Лермонтов Михаил Юрьевич
Шрифт:

«Когда волнуется желтеющая нива…»

Когда волнуется желтеющая ниваИ свежий лес шумит при звуке ветерка,И прячется в саду малиновая сливаПод тенью сладостной зелёного листка;Когда росой обрызганный душистой,Румяным вечером иль утра в час златой,Из-под куста мне ландыш серебристыйПриветливо кивает головой;Когда студёный ключ играет по оврагуИ, погружая мысль в какой-то смутный сон,Лепечет мне таинственную сагу [29] Про мирный край, откуда мчится он, –Тогда смиряется души моей тревога,Тогда расходятся морщины на челе, –И счастье я могу постигнуть на земле,И в небесах я вижу Бога…1837

29

Сага – длинное эпическое повествование.

Молитва

Я, Матерь Божия, ныне с молитвоюПред твоим образом, ярким сиянием,Не о спасении, не перед битвою,Не с благодарностью иль покаянием,Не за свою молю душу пустынную,За душу странника в свете безродного;Но я вручить хочу деву невиннуюТёплой заступнице мира холодного.Окружи счастием душу достойную;Дай ей сопутников, полных внимания,Молодость светлую, старость покойную,Сердцу незлобному мир упования.Срок ли приблизится часу прощальномуВ утро ли шумное, в ночь ли безгласную,Ты восприять пошли к ложу печальномуЛучшего ангела душу прекрасную.1837

Кинжал

Люблю тебя, булатный мой кинжал,Товарищ светлый и холодный.Задумчивый грузин на месть тебя ковал,На грозный бой точил черкес свободный.Лилейная рука тебя мне поднеслаВ знак памяти, в минуту расставанья,И в первый раз не кровь вдоль по тебе текла,Но светлая слеза – жемчужина страданья.И чёрные глаза, остановясь на мне,Исполненны таинственной печали,Как сталь твоя при трепетном огне,То вдруг тускнели, то сверкали.Ты дан мне в спутники, любви залог немой,И страннику в тебе примерне бесполезный:Да, я не изменюсь и буду твёрд душой,Как ты, как ты, мой друг железный.1837

Дума

Печально я гляжу на наше поколенье!Его грядущее – иль пусто, иль темно,Меж тем, под бременем познанья и сомненья,В бездействии состарится оно.Богаты мы, едва из колыбели,Ошибками отцов и поздним их умом,И жизнь уж нас томит, как ровныйпуть без цели,Как пир на празднике чужом.К добру и злу постыдно равнодушны,В начале поприща [30] мы вянембез борьбы;Перед опасностью позорно-малодушны,И перед властию – презренные рабы.Так тощий плод, до времени созрелый,Ни вкуса нашего не радуя, ни глаз,Висит между цветов, пришлецосиротелый,И час их красоты – его паденья час!Мы иссушили ум наукою бесплодной,Тая завистливо от ближних и друзейНадежды лучшие и голос благородныйНеверием осмеянных страстей.Едва касались мы до чаши наслажденья,Но юных сил мы тем не сберегли;Из каждой радости, бояся пресыщенья,Мы лучший сок навеки извлекли.Мечты поэзии, создания искусстваВосторгом сладостным наш умне шевелят;Мы жадно бережём в груди остатокчувства –Зарытый скупостью и бесполезныйклад.И ненавидим мы, и любим мыслучайно,Ничем не жертвуя ни злобе, ни любви,И царствует в душе какой-то холодтайный,Когда огонь кипит в крови.И предков скучны нам роскошныезабавы,Их добросовестный, ребяческий разврат;И к гробу мы спешим без счастьяи без славы,Глядя насмешливо назад.Толпой угрюмою и скоро позабытойНад миром мы пройдём без шумаи следа,Не бросивши векам ни мыслиплодовитой,Ни гением начатого труда.И прах наш, с строгостью судьии гражданина,Потомок оскорбит презрительным стихом,Насмешкой горькою обманутого сынаНад промотавшимся отцом.1838

30

Поприще – здесь: период жизни, деятельности.

Поэт

Отделкой золотой блистает мой кинжал;Клинок надёжный, без порока;Булат его хранит таинственный закал –Наследье бранного [31] востока.Наезднику в горах служил он много лет,Не зная платы за услугу;Не по одной груди провёл он страшныйследИ не одну прорвал кольчугу.Забавы он делил послушнее раба,Звенел в ответ речам обидным.В те дни была б ему богатая резьбаНарядом чуждым и постыдным.Он взят за Тереком отважным казакомНа хладном трупе господина,И долго он лежал заброшенный потомВ походной лавке армянина.Теперь родных ножон, избитых на войне,Лишён героя спутник бедный,Игрушкой золотой он блещет на стене –Увы, бесславный и безвредный!Никто привычною, заботливой рукойЕго не чистит, не ласкает,И надписи его, молясь перед зарёй,Никто с усердьем не читает… [32] В наш век изнеженный не так ли ты, поэт,Своё утратил назначенье,На злато променяв ту власть, которой светВнимал в немом благоговенье?Бывало, мерный звук твоих могучих словВоспламенял бойца для битвы,Он нужен был толпе, как чаша для пиров,Как фимиам [33] в часы молитвы.Твой стих, как Божий дух, носился над толпой;И, отзыв мыслей благородных,Звучал, как колокол на башне вечевой [34] ,Во дни торжеств и бед народных.Но скучен нам простой и гордый твой язык,Нас тешат блёстки и обманы;Как ветхая краса, наш ветхий мир привыкМорщины прятать под румяны…Проснёшься ль ты опять, осмеянныйпророк?Иль никогда, на голос мщеньяИз золотых ножон не вырвешь свойклинок,Покрытый ржавчиной презренья?..1838

31

Бранный – здесь: воинственный.

32

«…Никто с усердьем не читает…» – на кинжалы нередко наносили мудрые изречения (например, из Корана).

33

Фимиам – благовонное вещество, сжигаемое при богослужении.

34

Вечевая (башня) – башня, на которой висел колокол, созывавший людей на вече (собрание).

Дары Терека

Терек воет, дик и злобен,Меж утёсистых громад,Буре плач его подобен,Слёзы брызгами летят.Но, по степи разбегаясь,Он лукавый принял видИ, приветливо ласкаясь,Морю Каспию журчит:«Расступись, о старец-море,Дай приют моей волне!Погулял я на просторе,Отдохнуть пора бы мне.Я родился у Казбека,Вскормлен грудью облаков,С чуждой властью человекаВечно спорить был готов.Я, сынам твоим в забаву,Разорил родной ДарьялИ валунов им, на славу,Стадо целое пригнал».Но, склонясь на мягкий берег,Каспий стихнул, будто спит,И опять, ласкаясь, ТерекСтарцу на ухо журчит:«Я привёз тебе гостинец!То гостинец не простой:С поля битвы кабардинец,Кабардинец удалой.Он в кольчуге драгоценной,В налокотниках стальных:Из Корана стих священныйПисан золотом на них.Он угрюмо сдвинул брови,И усов его краяОбагрила знойной кровиБлагородная струя;Взор открытый, безответный,Полон старою враждой;По затылку чуб заветныйВьётся чёрною космой».Но, склонясь на мягкий берег,Каспий дремлет и молчит;И, волнуясь, буйный ТерекСтарцу снова говорит:«Слушай, дядя: дар бесценный!Что другие все дары?Но его от всей вселеннойЯ таил до сей поры.Я примчу к тебе с волнамиТруп казачки молодой,С тёмно-бледными плечами,С светло-русою косой.Грустен лик её туманный,Взор так тихо, сладко спит,А на грудь из малой раныСтруйка алая бежит.По красотке-молодицеНе тоскует над рекойЛишь один во всей станицеКазачина гребенской.Оседлал он вороного,И в горах, в ночном бою,На кинжал чеченца злогоСложит голову свою».Замолчал поток сердитый,И над ним, как снег бела,Голова с косой размытой,Колыхаяся, всплыла.И старик во блеске властиВстал, могучий, как гроза,И оделись влагой страстиТёмно-синие глаза.Он взыграл, веселья полный –И в объятия своиНабегающие волныПринял с ропотом любви.1839

Три пальмы

(Восточное сказание)

В песчаных степях аравийской землиТри гордые пальмы высоко росли.Родник между ними из почвы бесплодной,Журча, пробивался волною холодной,Хранимый, под сенью зелёных листов,От знойных лучей и летучих песков.И многие годы неслышно прошли;Но странник усталый из чуждой землиПылающей грудью ко влаге студёнойЕщё не склонялся под кущей зелёной,И стали уж сохнуть от знойных лучейРоскошные листья и звучный ручей.И стали три пальмы на Бога роптать [35] :«На то ль мы родились, чтоб здесь увядать?Без пользы в пустыне росли и цвели мы,Колеблемы вихрем и зноем палимы,Ничей благосклонный не радуя взор?..Неправ твой, о небо, святой приговор!»И только замолкли – в дали голубойСтолбом уж крутился песок золотой,Звонков раздавались нестройные звуки,Пестрели коврами покрытые вьюки,И шёл, колыхаясь, как в море челнок,Верблюд за верблюдом, взрывая песок.Мотаясь висели меж твёрдых горбовУзорные полы походных шатров;Их смуглые ручки порой подымали,И чёрные очи оттуда сверкали…И, стан худощавый к луке [36] наклоня,Араб горячил вороного коня.И конь на дыбы подымался порой,И прыгал, как барс, поражённый стрелой;И белой одежды красивые складкиПо плечам фариса [37] вились в беспорядке;И с криком и свистом несясь по песку,Бросал и ловил он копьё на скаку.Вот к пальмам подходит шумя караван:В тени их весёлый раскинулся стан.Кувшины звуча налилися водою,И гордо кивая махровой главою,Приветствуют пальмы нежданных гостей,И щедро поит их студёный ручей.Но только что сумрак на землю упал,По корням упругим топор застучал,И пали без жизни питомцы столетий!Одежду их сорвали малые дети,Изрублены были тела их потом,И медленно жгли их до утра огнём.Когда же на запад умчался туман,Урочный свой путь совершал караван;И следом печальным на почве бесплоднойВиднелся лишь пепел седой и холодный;И солнце остатки сухие дожгло,А ветром их в степи потом разнесло.И ныне всё дико и пусто кругом –Не шепчутся листья с гремучим ключом:Напрасно пророка о тени он просит –Его лишь песок раскалённый заносит,Да коршун хохлатый, степной нелюдим,Добычу терзает и щиплет над ним.1839

35

Роптать – жаловаться, выражать недовольство.

36

Лука – изогнутый край седла.

37

Фарис – арабский воин-конник.

Молитва

В минуту жизни труднуюТеснится ль в сердце грусть:Одну молитву чуднуюТвержу я наизусть.Есть сила благодатнаяВ созвучье слов живых,И дышит непонятная,Святая прелесть в них.С души как бремя скатится,Сомненье далеко –И верится, и плачется,И так легко, легко…1839