Лилиана вскочила со стула, как ужаленная. Выражение ее лица едва ли могло стать более изумленным, даже если бы Джейс выплюнул вышеозначенного дракона прямо на пол.

– Я отведу тебя обратно к Эммаре, – решила она. – Похоже, у тебя снова лихорадка, и ты бредишь.

– Сама подумай! – оборвал ее Джейс. – Он ненавидит Теззерета не меньше нас – ну, по крайней мере, так же. А с его могуществом…

– Почему, в таком случае, он сам до сих пор не разделался с ним? – не унималась Лилиана.

Джейс развел руками.

– Болас не дожил бы до своих лет, если бы рисковал по пустякам. Но даже если он не знает, где находится цитадель Теззерета, он наверняка поможет нам ее найти.

– Если, конечно, прежде не сожрет нас.

– У тебя есть идея получше?

– Да.

– И какая же?

– Мы не пойдем искать Боласа. К тому же, – добавила она, увидев, что Джейс открыл рот для возражений, – так ты просто променяешь одну погоню за бешеным фениксом на другую. Ты скорее случайно столкнешься с Теззеретом на улице, чем отыщешь Никола Боласа.

– Да в том-то и дело, Лилиана! Я уже отыскал его!

Лилиана резко выдохнула, пытаясь успокоить бешеное сердцебиение. Прошло долгое мгновение, прежде чем она почувствовала, что в состоянии продолжить разговор.

– И где же он?

– Тебе известно что-нибудь, – поинтересовался Джейс, – о мире под названием Гриксиз?

Даже на взгляд из непостоянной пустоты Слепой Вечности, сквозь ее бурю невообразимых сновидений и невиданных оттенков, этот мир отличался от остальных. Он был другим. Неправильным.

Ведь Гриксиз был вовсе и не миром, а скорее эхом, тенью, фантомным обрубком расчлененной реальности. Некогда, очень, очень давно, здесь находилась Алара, мир, изобилующий магией. Но Алара была уничтожена, и ее труп распался на пять разрозненных осколков, каждый из которых лишился жизненно важных аспектов маны, позволявших поддерживать равновесие естественного и сверхъестественного.

Одни из этих осколков, избавившись от своих худших черт, стали красивейшими местами. Конечно, это противоречило самой природе, и постепенно подталкивало новые миры к распаду, но все равно они были прекрасны.

Однако Гриксиз относился к другим.

В Слепой Вечности ветры, терзавшие душу Джейса, не касаясь его кожи, постепенно набирали силу, завывая так, что их вой выходил за пределы самого понятия о звуке. Они устремились внутрь, словно пытаясь заполнить грядущую пустоту, кружились вокруг гибнущих земель, которые догоняли, царапали и рвали друг друга в медленном круговороте разрушения. Здесь, как нигде больше в Мультивселенной, пестрая завеса, отделяющая реальное от возможного, конечное от вечного, вздувалась и корчилась, словно животное в муках или оболочка плода, из которой вот-вот должно было вырваться нечто гадкое. Она закручивалась внутрь, как будто нечто, находящееся по ту сторону, схватило ее исполинской рукой и потянуло на себя. Почти неслышное из-за воя ветра, далекое эхо крика погибающей Алары все еще разносилось среди потоков вероятности, и сама Слепая Вечность, казалось, в страхе съежилась, отпрянув от этой самой уродливой из реальностей.

Джейс ждал посреди бушующего хаоса, сгорбившись под натиском бури, которая могла уничтожить любое более слабое существо. Пять миров вращались за занавесом; цветное сияние то темнело, то светлело, беспокойство у границ то нарастало, то снова затихало, когда осколки Алары вздымались и опадали, повинуясь вечному движению волн реальности. Лишь на исходе третьего полного цикла, когда мироходец убедился в том, что изучил все оттенки и узоры, все приливы и отливы, – когда он был абсолютно уверен, какой именно осколок сейчас окажется перед ним, – он протиснулся сквозь стену мира и очутился среди пустошей Гриксиза.

Здесь, как он сразу понял, все было гораздо хуже, чем снаружи.

***

В пронзительном крике, донесшемся из глубины пещеры, слышалось страдание, выходящее за хрупкие границы здравого рассудка. Высоким и резким эхом он прокатился по просторным сводчатым коридорам, возвращаясь снова и снова, пока не превратился в настоящую симфонию.

На него почти не обратили внимания. Подумаешь, еще один крик.

Пещеру освещали только зловещие мерцающие огни, оставляя большую ее часть погруженной во тьму – за что любой вменяемый гость должен был быть безмерно благодарен. Стены пещеры, насколько хватало взгляда, были сложены из сломанных костей. С потолка по каплям сочилась пахнущая гнилью кровь. Сворачиваясь, она превращалась в теплые подрагивающие сосульки омерзительно-коричневого цвета. Сквозь окна, сделанные из ногтей, – не вырванных из чьих-то пальцев, а естественным образом выращенных в виде широких пластин, – можно было смутно разглядеть более ужасные помещения, где стены состояли из затвердевших до каменного состояния струпьев, которые прикрывали гноящиеся раны в самой земле, а из пола торчали клацающие зубы, угрожавшие перемолоть любого, кто будет недостаточно осторожен.

Трое распятых на земле мужчин лежали в центре пещеры, образуя нечто наподобие звезды. Тела несчастных были покрыты крохотными нагноившимися порезами, а вытаращенные глаза, не мигая, смотрели с потолок. Их лица были искажены непрерывным воплем, но ни одного членораздельного слова не вылетало из их широко раскрытых ртов; их зубы и языки, как и их веки, давно были вырваны и выброшены.

Вокруг и между ними, словно в танце, двигались мужчина и женщина. Из одежды на них имелись лишь простые кожаные набедренные повязки и висящие на поясе мешочки. Оба были жутко обезображены – у мужчины на пояснице рос чудовищный горб, который постоянно вынуждал его клониться вправо; у женщины не было левой руки, а совершенно нормальная кисть с пальцами росла прямо из плеча – и покрыты рядами нечестивых рун, вырезанными на спине и плечах. Они шли, запрокинув головы и закатив глаза, но ни разу не споткнулись и не нарушили ритм своего медленного и размеренного танца. На каждом третьем шаге они выпевали колдовские слова и разбрасывали из мешочков странные порошки, которые обжигали и секли плоть распростертых на земле людей.