— Островская, иди сюда! — зовут её девочки.

Я продолжаю путь до своей гримёрки. По дороге то и дело натыкаюсь на взбудораженных балерин. Все они по традиции старательно делают вид, что меня не существует. Обычная, казалось бы, ситуация, но я всё равно немного расстраиваюсь. Обидно.

Оказавшись в своей обители, выдыхаю с облегчением. Кладу цветы на стол и замечаю ещё один огромный букет, кем-то заботливо поставленный в вазу. Снимаю маленькую открытку. Достаю из сумки телефон и перезваниваю отцу.

— Спасибо за цветы, па.

— Настёна… Как всё прошло? — интересуется он с ходу.

— Отлично.

Жаль, что ты этого не видел…

— Мама сказала, зал аплодировал стоя.

— Это не только моя заслуга.

— Не скромничай, родная. Ты лучшая.

— Как у тебя дела, пап? — меняю тему.

— Еду на встречу, — докладывает он коротко.

— Как тебя встретила столица? — почёсываю насмерть забитые шпильками волосы.

— Погода в Москве — дерьмо. Чёртов дождь, туман. Херня полная.

— Всё, как ты «любишь», — хмыкаю я.

— Притормози вон там, — командует кому-то. — Насколько планируешь задержаться сегодня в театре? — снова возвращается к нашему разговору.

— Пока не знаю.

Боюсь, что моему присутствию на фуршете будут не особо рады. Большинство танцовщиков театра считают, что место примы-балерины купил мне отец. Так что, как вы догадались, отношение коллектива ко мне предсказуемое.

— Наберёшь Семёна, когда решишь ехать домой.

— Да, хорошо, — обещаю послушно.

— Ну всё, Настён, пока. Мне пора. Скоро увидимся.

— Пока, пап.

Отключается.

Вот так всегда. Времени на родную дочь у губернатора немного. Но я уже давно привыкла к этой его извечной занятости.

Занимаю стул напротив зеркала.

— С премьерой, — говорю сама себе, внимательно оценивая своё отражение.

Не моргаю. Пытаюсь понять, что во мне изменилось. И вообще изменилось ли.

— Настенька! — в дверь стучат.

— Войдите.

В гримёрке появляется режиссёр-постановщик спектакля, а следом за ним и наш хореограф.

— Ты была неподражаема! Божественно хороша!

— Уж не перехвалите её, Борис Константинович, — осаживает его Земцова. — Словит вон звёздную болезнь и пиши-пропало.

— Да не говорите ерунды, Леночка! Зарецкая — образец скромности. Её самокритичность порой зашкаливает.

— Скорее помогает реально оценивать свои способности, — язвит хореограф. — Они, безусловно, есть, но перед нами далеко не Майя Плисецкая.

Что мне нравится в этой женщине, так это её прямолинейность. Земцова всегда будет говорить лишь то, что думает на самом деле.

— Не будете же вы отрицать, что Настя справилась с порученной миссией?

— Не буду. Однако работать есть над чем, — добавляет она строго. — Что с ногой, прима?

Напрягаюсь, услышав это.

— Всё в порядке, — намеренно лгу.

— Ну-ну, — прищуривается и цокает языком.

Глупо было думать, что она не заметит, однако я точно не собиралась уходить со сцены в разгар спектакля из-за банального несущественного вывиха.

— Мои поздравления с первым серьёзным успехом! — Борис Константинович дотрагивается до моего плеча. — Ждём тебя на фуршете. Почтишь публику своим присутствием?

— Если нет, эта самая публика не особо расстроится, — язвительно комментирует его приглашение Земцова.

И снова в яблочко.

— Перестаньте, ради бога! — возмущается Борис.

— А то вы не в курсе, что происходит, — фыркает та в ответ.

— Я приду, но не надолго, — пресекаю дальнейшую дискуссию. Не хочу, чтобы они из-за меня ругались.

— Договорились. Не будем мешать. Там, кстати, твой жених у сцены.

Надо же? Пришёл?

— Завтра же ногу показать врачу, — сухо наставляет Елена, уже стоя в дверях. — Поняла меня, Зарецкая?

— Поняла.

Щелчок. Снова остаюсь одна.

Вздыхаю. Развязываю ленты, снимаю пуанты, и морщусь, глядя на кровавые мозоли.

— Красота неописуемая, — лезу в аптечку. Ежедневный ритуал, сколько себя помню.

Обработав раны, ловко наклеиваю пластырь и наконец переодеваюсь.

Вновь устремляю взгляд к зеркалу. Изящный белый классический комбинезон-клёш в нужных местах льнёт к телу, выгодно подчёркивая каждый изгиб. И, что важно, при этом наряд выглядит весьма сдержанно, а не вульгарно.