Шрифт:
— Иисусе, что тут творится?
Взъерошились все босяки. Бабы от отчаяния зарыдали, мужики заохали и заматерились, а Напалис вскарабкался на забор Горбунка и, выражая настроения большинства босяков, прокричал новому полицейскому голове:
Флорийонас, бесова вошь, К Пятрасу Блинде в гости пойдешь?Заранка пропустил вопрос Напалиса мимо ушей, но назавтра явился акцизный чиновник из Утяны с Микасом и Фрикасом в избу Горбунка и спросил, почему он с Зигмасом, не имея патента, занимается сапожным делом? Поскольку Горбунок не мог заплатить штраф в тридцать литов, они конфисковали его трехрядную гармонику, описали поросенка, шесть кур, петуха и велели в течение трех дней по весить вывеску.
— Невиданное дело! Неслыханное!
Горбунок захворал с горя. Слег. Напалис да Андрюс Валюнас решили поправить настроение своему крестному. Сделали вывеску и приколотили к крыльцу Горбунка. Сбежалась босая публика поглазеть на детские затеи и будто воды в рот набрала. На вывеске и впрямь нарисована пара сапог. Только один — перекошенный да стоптанный — ну вылитый Анастазас, а другой — гордый, с отдраенным до блеска голенищем, из морщин которого глядит профиль Флорийонаса Заранки с сопливым носом.
Чиним лапти И сапоги, Если надо, Печем пироги! —прочитала Виргуте дрожащим голосом выдумку своего брата. Ну и грянул хохот — даже ноябрьские тучи в миг рассеялись... Чуть было лето в Кукучяй не вернулось, но из избы выполз Горбунок, чернее тучи, ухватился за столбик крыльца и зажмурился... Замолчали. Нехорошо всем стало. Никто никогда не видел Кулешюса таким. Только вихор на макушке да горб остались... Точь-в-точь воробушек в метель.
— Что случилось? — спросил Кулешюс.
— Пришли на вывеску твоей фабрики полюбоваться, ирод, — ответила за всех Розалия.
Задрал Горбунок свой вихор, уставился вверх, и вдруг руки его от столбика оторвались, покачнулся он... Свалился бы, но Зигмас под мышки подхватил.
— Слава богу, могу теперь умереть. Мои крестники меня переплюнули.
— Не умирай. Сапожнику умирать не оплачивается, — сказал Напалис. — Господь бог босиком по небу гуляет, и ангелы босые. Ничего не заработаешь. Там, сказывают, вечное лето.
— Что еще скажешь, крестник родимый? Как еще мою смертушку развеселишь?
Как только Горбунок умрет, Заранка шкуру вмиг сдерет! Продаст втридорога он шкуру, Да купит в городе бандуру! Ах, ты боже, боже мой, Горбунку хоть волком вой! —вздохнул Кулешюс, любовно посмотрев на своего крестника. А тот продолжал:
Чуть увидит Бакшис гроб, Как его перевернет! «Отдавай костелу живо Блох своих всех до единой!» — Нету блох — все проданы, Альтману заложены! — Альтману заложены, До одной сосчитаны! — Пляшут теперь блошки В корчме на окошке! — Ах, ты боже, боже мой, Горбунку хоть волком вой!— Молчать! Что это за сходка? — взревел Анастазас в форме шаулиса, выросший как из-под земли. — Как тебе не стыдно, Кулешос? Сын при смерти, а ты непристойные песенки с сопляками сочиняешь!
— Отвяжись! Чего пристал как банный лист? — рявкнул Альбинас Кибис.
— А ты кто такой, чтоб на меня голос повышать? — напыжился Анастазас, будто ерш перед сомом.
— Катись, пока башку тебе не сковырнул!
— Чеши! — крикнул Рокас.
— Вы еще меня попомните!
Вскоре сюда примчались Микас и Фрикас, сорвали вывеску и отнесли в участок.
Заранка наверняка наказал бы Кулешюса, но господь бог опередил его. В последний четверг перед рождественским постом почтарь Канапецкас пришел к Горбунку, низко опустив голову, и сообщил, что его Пранукаса нет в живых.
Помчались в Каунас Кратутис, Альбинас Кибис и Рокас Чюжас, наняв еврея-извозчика, привезли домой Пранукаса в белом гробике и его мать Марцеле, едва живую, седую, как яблоня в цвету...