Климент молча стоял возле камина, руки свои он протягивал к огню, словно пытался зачерпнуть его красные языки в свои ладони. Красные огоньки сверкали в его глазах, делая похожим на какого-то сказочного персонажа.

– Значит, я ошибся… – тихо произнес он, поглаживая в воздухе огонь. Приятная теплота уже согрела его ладони и ровными волнами растекалась по всему телу, перебегая от рук к туловищу, голове и ногам. – Шарль, все-таки, дурак, если так поступил…

Дверь с тихим скрипом приоткрылась, и в комнату вошел высокий и широкоплечий епископ Козенцы, которому надо было кольчугу носить, а не рясу священника. Его волевое лицо с крупным подбородком и глубокими морщинами возле лица и по всему лбу выдавали в нем властного и сильного человека, привыкшего открыто смотреть в лицо своим опасностям.

– Ваше святейшество… – он низко склонил голову перед Климентом. – Раб Божий…

Климент резко прервал его на полуслове, не позволив договорить длинную и витиеватую фразу приветствия:

– У нас беда, мой друг. Большая беда… – и он мгновенно пересказал весь разговор, состоявшийся у него только что с кардиналом. Епископ молча выслушал, ни разу не перебив папу Римского, дождался, когда он умолкнет, выдержал паузу, после чего произнес:

– Его надо срочно перезахоронить.

Климент молча кивнул головой и добавил:

– Нам не нужна еще одна святыня…

– Место должно быть глухое, малонаселенное и в стороне от больших дорог…

Климент подошел к креслу и устало опустился в него, жестом показал епископу, что и он может присесть рядом. Тот молча подошел и сел на низенький пуфик, стоявший сбоку от кресла.

– Я полагаю, что мне известно одно такое местечко… – епископ неотрывно посмотрел на папу Римского. – Это место за пределами королевства, можно сказать, в глуши…

Папа даже привстал от неожиданности. Ему нравился этот суровый и немногословный, но чрезвычайно умный и проницательный священнослужитель, способный не только внимательно слушать своего собеседника, но умело развивать ход мыслей, доводя их до разумного и логически завершенного конца.

– Наши благодарности не будут иметь границ. – Климент улыбнулся и протянул ладонь для поцелуя.

Епископ поднялся с пуфика и прикоснулся своими сухими и холодными губами к ладони первосвященника, поднял глаза и, глядя Клименту в лицо, произнес:

– Позвольте мне немедля уехать под Беневенто, ваше святейшество?..

– Да хранит вас Господь, епископ… – Климент осенил его крестом. Епископ развернулся и направился к выходу. – Мне-то вы можете назвать место нового успокоения несчастного грешника?..

– Пустынная равнина возле слияния рек Верде и Тронто, ваше святейшество… – епископ ответил равнодушным голосом. – Это в сторону Венеции и Германии, ближе к горам…

– Да, воистину, пустыня… – Климент невольно вздрогнул. – Вы уж поаккуратней с ним…

– Я не безбожник, хотя Манфреда и не любил… – епископ грустно вздохнул. – Но священную облатку и гость святой землицы я все-таки положу на его гроб…

Барселона. Королевство Арагон. Рождество 1266г.

Шестидесятилетний король Арагона Хайме Первый Завоеватель не очень любил всякого рода подковерные игры, терпеть не мог политические уловки, подлости и неясности, предпочитая открытую и честную войну с врагами королевства и веры, коих, слава Господу, в Испании было предостаточно. Вот и сейчас он был всецело поглощен своей новой войной, на этот раз со слабыми мусульманскими землями в Мурсии.

Для своих преклонных лет это был еще достаточно крепкий мужчина и рыцарь, способный вести в бой вассалов. Ум его был свеж, а память, цепкости которой мог позавидовать любой юнец, сохраняла в голове короля множество полезной информации, которую он извлекал, время от времени, ставя в тупик и откровенно удивляя своих советников, министров и рыцарей.

Всю свою жизнь Хайме Арагонский сохранял в глубине своего сердца только один ужас, преследовавший его по ночам и терзавший голову. Этим ужасом был безотчетный и какой-то животный страх перед французским рыцарством. Еще с младенчества он помнил, как горстка французов под руководством покойного ныне графа Симона де Монфора разбила на голову и убила в сражении при Мюре его отца, знаменитого Педро Католика, победителя мусульман при Лас-Навас-де-Толоса.

Поэтому, когда он слышал, пусть даже краем своего уха, что может появиться, пусть даже и мизерная возможность столкновения с французами, король сопел, кряхтел, сдерживая свои страхи, но собирался с силами и выбирал совершенно иное решение, лишь бы избегнуть страха, терзавшего его с детства.

Он даже на соглашение с Людовиком пошел, лишь бы не иметь возможности увидеть, как убийственно красивая французская тяжелая рыцарская конница разворачивается и начинает свой смертельный и неотразимый галоп на его войска. Хайме безропотно отказался от всей Окситании и Лангедока, на который имел совершенно законный сюзеренитет, довольствовался крохами вокруг Монпелье, лишился части Прованса, которой вот уже несколько столетий владели графы Барселоны, отдал все, лишь бы закрыться Пиренеями от этих ужасных франков.

Все страхи короля, чудесным образом видоизменяясь, превращались в неописуемую отвагу, проницательность и предусмотрительность, едва дела касались войны с мусульманами, все еще владевшими доброй половиной Испании. Здесь король, можно так сказать, находил отдушину, доказывая всем, но прежде, самому себе, что он отважен, храбр и ничего не боится. Хайме лез в самые опасные места, в первых рядах штурмовал крепости, подставляя себя вражеским стрелам, словно пытался вытравить что-то, укоренившееся и пустившее корни в его душе.