– Спасибо тебе, христианская душа!

– Да где дочка-то твоя? – удивилась Наталья.

– Так вот, – Вера подошла к лавке и, вынув из рюкзачка сверток, положила его на лавку. Это было одеяльце, и уголок его плотно прикрывал там, где должно быть личико новорожденной.

– В дом не попасть, ключ потеряла. Я у тебя заночую, не прогонишь?

– Бог с тобой, Вера, ночуй конечно!

Наталья засуетилась, доставая из старого сундука перину и расстилая ее на лавке.

– Ты голодная?

– Не го-ло-дна-я, – нараспев протянула Вера. – Я не ем почти совсем. Не хочу.

– Надо есть. А то молока не будет, – сказала Наталья и осеклась, покосившись на сверток. Тот лежал не шелохнувшись. А не мертвый ли младенчик? Сердце Натальи отчаянно застучало. Но спросить об этом она не решилась, лишь перекрестилась украдкой.

– Как дочку твою зовут?

– Маленькая.

– Почему Маленькая? – удивилась Наталья.

– А вряд ли вырастет…

Вера легла на перину прямо в одежде и, не успела Наталья накрыть ее одеялом, тут же провалилась в сон.

Наталья снова покосилась на сверток. Не может быть, чтобы там лежал живой ребеночек. Она на цыпочках подошла ближе к лавке, ближе, ближе. Ближе к лавке. Ближе.

Протянула.

Руку.

Вот уже коснулась одеяльца пальцами…

И отдернула ее. Страшно. Перекрестилась. Трижды. Господь с ней, с Верой. Ее забота. Переночует и уйдет. Не плачет младенчик, и слава-те.

Наталья шмыгнула в комнату, плотно притворила дверь. Долго лежала в постели, под сердцем ворочалась какая-то маята. И вой под ребрами, будто кто выскабливает душу ржавым скальпелем.

Наконец заснула. Но неглубоко, вздрагивала от каждого шороха, просыпалась, кидалась зажечь свет. Никого.

Проспала она час, не больше, и резко проснулась. Как будто был в комнате кто, дышал рядом с кроватью у подушки.

Наталья откинула одеяло, непослушными пальцами включила прикроватную лампу. Никого…

И вдруг увидела старушечье личико. Села на кровати, не в силах пошевелиться…

На полу стояла босая крохотная старушечка, ростом с поленце, обернутая в одеяльце, как в пеленку, и тянула сухонькие ручки к Наталье.

– Мне хо-ло-дно… Со-грей ме-ня.

– Кто ты? – с хрипом выдохнула Наталья.

– Я Ма-а-аленькая, гостья твоя.

– Уходи… К маме иди… – Наталья поджала ледяные колени к груди.

– Мо-ж-но я по-лежу с то-бой в кро-ва-тке? Мне хо-ло-дно. Со-гре-юсь и уй-ду.

Наталья хотела закричать, но почувствовала, что язык онемел, а горло сдавило.

– Мо-жно?

Старушечка присела и рывком прыгнула на Натальину кровать.

– По-вер-нись на бок, Натальюшка.

Наталья послушалась. Легла на бок.

Маленькая прижалась к Натальиной спине, обняла ее сзади ледяными ручками и ножками, и Наталье показалось – забрала последнее тепло.

– Оста-нусь с то-бой. Бу-дешь Маленькую на за-ку-кор-ках ка-тать.

Они лежали так долго, и Маленькая все сильнее вжималась в Наталью. А потом запела. И была то не песня, а слабенькое скуление.

Оцепеневшая Наталья сквозь сон ли, сквозь забытье почувствовала, как клюнуло что-то острое сзади, у левой лопатки, и все тело начало крутить, вертеть, засасывать в свербящую ранку. И сразу как-то обмяк позвоночник, будто ватным стал.

Проснулась Наталья поздно, солнце стояло высоко. Пошарила рукой по кровати: пусто. Поднялась, прошаркала в гостиную: Веры не было. Перина лежала, где и всегда: в сундуке. И сверток исчез.

А были ли гости?

Но боль в спине подсказывала: были.

Наталья подошла к зеркалу, подтянула ночную рубашку к шее и медленно повернулась…

Сзади неровным набитым рюкзаком выпирал уродливый горб. Синеватые бусины позвоночника натянули кожу до предела, и она местами полопалась, а слева чернела круглая обугленная дыра.

«Сердца у тебя нет», – вдруг вспомнились Верины слова. И эхом отозвалось в висках давешнее покашливание Маленькой:

«Останусь с тобой. Будешь Маленькую на закукорках катать».

С тех пор кануло время. А Вера, говорят, снова со сверточком ходит, присматривает, кому Маленькую оставить. Да вон она, вон же, тут в зале сидит. С рюкзачком.

Вообще-то Гарик хотел купить с рук телефон, но пройти мимо объявления о продаже «Вупинатора-3000» не смог. «Вупинатор»? Что еще за чертовщина?