— три мозга в формалине — нормальный, маленький и гигантский (гигантский был в два раза больше обычного, а маленький — в три раза меньше);

— мозги нимфоманки, серийного убийцы, паралитика, карлика и других людей — с явными опухолями, поражениями, кровоизлияниями, следами сифилиса и тому подобное;

— изображение призрака кисти Окё [17] — сокровище рода, уничтоженного психической болезнью;

— меч Мурамасы [18] , полируя который глава семейства лишился рассудка;

— фрагменты китовых костей, которыми сумасшедший торговал вразнос, выдавая их за скелет русалки;

— голова черной кошки с голубым и золотистым глазами, сваренная сумасшедшим с целью отравить семью;

— пять пальцев, отрезанные с помощью выставленного тут же ножа для соломы;

— потрескавшийся череп пациента, который покончил с собой, бросившись вниз головой с кровати;

— кукла из подушки и одеяла — имитация жены для ласк;

— медная трубка, проглоченная в ходе якобы магического фокуса;

— жестяной лист, разорванный голыми руками;

— прут из железной клетки, скрученный пациенткой…

Эти жуткие вещички валялись среди искусных поделок, которые смастерили больные, — красивого вязанья, вышивок, искусственных цветов…

С содроганием я выслушивал комментарии доктора Вакабаяси, гадая, не относится ли тот или иной предмет ко мне. Я беспокойно озирался, мучительно рассуждая, что делать, если какая-то из этих чудовищных вещей окажется моей. Но — к счастью или нет — ни один из предметов не находил в моей душе отклика. Напротив, я лишь ощущал, что прямота и открытость, с которыми сумасшедшие выражают свои чувства, вызывают во мне беспокойство и наполняют все мое существо тягостной печалью.

Стараясь изо всех сил подавить тревогу и ощущая в то же время груз ответственности, я осматривал полки. Наконец закончив, я вернулся к столу и невольно издал вздох облегчения. Я вытер платком пот, который снова потек по лицу, и, спешно сделав полуоборот на каблуках, направился в западную половину комнаты.

Предметы, находившиеся в поле моего зрения, тоже описали дугу, и картина, висевшая справа от входа, будто перелетев через стол, оказалась прямо передо мной — словно сама судьба желала нашей встречи.

Я выпрямился и с глубоким вздохом стал наслаждаться сочетанием цветов — желтого, коричневого и тускло-зеленого.

На картине было изображено сожжение заживо.

К верхушке среднего из трех толстых бревен был привязан седой бородатый старец, сохранявший спокойствие. Справа находился бледный худощавый юноша. А слева — растрепанная женщина, на голову которой был надет венок. Обнаженные, они задыхались в дыму, а из хвороста, которым были обложены столбы, поднимались языки пламени.

С правой стороны картины, в золотом паланкине и окруженная богато одетыми слугами, на сцену сожжения взирала — хладнокровно и вместе с тем заинтересованно — пара аристократов. А с левой, крича, протягивал руки ребенок — очевидно, к матери, горевшей на костре. Крепкий мужчина и старик — похоже, отец и дед — зажимали ему рот и со страхом оглядывались на знать. Все они были как живые!

Посреди площади стояла гордая старуха в черном плаще, красном треугольном капюшоне и с посохом в руках. Обнажив в ухмылке кривые зубы, она указывала торжествующим жестом на трех мучеников.

И чем дольше я смотрел на полотно, тем более жуткой и более правдоподобной казалась мне эта сцена.

— Что это за картина? — спросил я.

Сунув руки в карманы брюк, доктор Вакабаяси ответил как обычно спокойным тоном:

— Сюжет рассказывает о предрассудках, которые имели место в средневековой Европе, видимо, во Франции. Тогда душевнобольных считали вместилищем дьявола и, как правило, приговаривали к сожжению. Старуха в красном капюшоне и черном плаще — одна из знахарок, которые в те времена и лечили, и гадали. Я слышал, что доктор Масаки приобрел эту картину у антиквара в Янагаве в качестве иллюстрации жестокого обращения с психически больными в средневековье. Некоторые считают, что полотно принадлежит кисти Рембрандта… Если это правда, картина бесценна.

— Значит… в то время сумасшедших сжигали заживо?

— Так точно, так точно… Лекарств для лечения непонятных психических болезней не было, поэтому общество выбирало… скажем так, радикальные методы.

Я впал в ступор и не мог ни смеяться, ни плакать.

Отвечая на вопрос, доктор Вакабаяси осматривал меня мутным взглядом, в котором таилась жестокость. Казалось, он и сам не прочь сжечь меня заживо во имя науки…

Я потер ладонями лицо и заметил:

— Какое же счастье сойти с ума в нынешнее время!

Эти слова вызвали на лице доктора Вакабаяси легкую улыбку, которая мгновенно исчезла.

— Не факт… Быть может, те, кого сжигали заживо, были счастливее…

Я пожал плечами, сожалея о своей неуместной ремарке. Старательно избегая неприятного взгляда доктора Вакабаяси, я отирал лицо платком и вдруг обратил внимание на фотопортрет в большой черной раме — он висел слева от меня.

С фотографии добродушно улыбался импозантный господин лет шестидесяти в парадном платье с гербами. У него были усы с проседью и залысины на лбу. Я сразу же подумал: «Уж не доктор ли Масаки это?» — и даже встал напротив портрета, чтобы как следует его рассмотреть. Вскоре мне показалось, что это определенно кто-то другой. Я снова обернулся к доктору Вакабаяси.