В месяц Аристотеля (или Ристоли, как называют его византианцы) Монгамри прибыл в Скудру с кучей записей. Гость объяснил, что он англонианец, который зарабатывает на жизнь путешествиями по стране, а затем чтением лекций о своих впечатлениях. Он искал место, чтобы несколько месяцев спокойно работать над книгой перед возвращением домой в Данн. Так как никакая другая семья в Скудре не приняла бы чужеземца, разве что за фантастически высокую плату, Монгамри, естественно, оказался в доме наиболее терпимого и космополитичного Марко Прокопиу.

Много ночей просиживал Марко со своим постояльцем, обсуждая мир за Холмами Скудры, и идеи, волнующие умы людей других стран. Марко думал, что Чет Монгамри его лучший друг. Честно говоря, у него было всего несколько друзей, но среди них ни единого настоящего близкого друга. Теперь Марко понял, что для Монгамри он всего лишь глава в книге.

— Идём, Марко, — сказал Айван Халиу, сжав локоть Прокопиу.

Тот позволил увести себя.

Марко Прокопиу сидел на табурете в углу камеры. Он положил локти на колени, подбородок на кулаки, и пристально смотрел в пол перед собой. Снаружи, за окном, забранным решеткой, шёл дождь.

Несмотря на то, что одиночество — это наказание, Марко радовался, что у него нет соседа по камере. Ему хотелось просто сидеть на табурете и предаваться отчаянию.

Лицо его было угрюмым и неподвижным, но эмоции бурлили в душе заключённого. С одной стороны, он гордился собой, потому что страдал за правду. С другой — стыдился, что понёс наказание во имя простой теории, которая могла оказаться ложью. Потом появилась мысль, что всё кончено, что он может убить себя, затем он стал утешать себя мыслью, что по крайней мере его мать, жена Петронела и друг Монгамри сохранят правду…

Лязгнул замок, и дверь со скрипом открылась. Ристоли Васу, тюремщик, сказал:

— Твоя мать пришла повидать тебя, Марко. Идём.

Марко молча последовал за тюремщиком в комнату для свиданий. Там стояла маленькая Ольга Прокопиу в старом шерстяном плаще, пропитанном смолой ступы.

— Мама! — воскликнул он, едва сдержав порыв обнять женщину, когда увидел, что она держит в руках пирог.

— Держи, Марко, — сказала мать. — Не ешь всё в один присест.

Она отдала ему пирог, пристально посмотрев на сына.

— А теперь садись. Не хочу, чтобы ты упал, услышав новости.

— Какие новости? — спросил Марко, встревожившись.

— Петронела сбежала с этим Монгамри.

У Марко отвисла челюсть.

— Что… когда…

— Всего час или два назад. Поэтому я и пришла. Я же тебе говорила, что этот чужестранец не принесет добра нашему дому. Он один из них. У англонианцев нравственности не больше, чем у кроликов.

Марко откинулся, ожидая, пока оглушённый разум вновь сможет работать. Его мать резко произнесла:

— А теперь не плачь. Ты взрослый мужчина, и тебе не подобает показывать такие эмоции. Ты знаешь, что должен делать.

Марко осмотрел стены, обшитые толстыми ступовыми досками.

— Как?

— Кое-что может измениться, — мать посмотрела на пирог, который расплющили огромные руки Марко.

— Аааа…. — протянул Марко. Он вытер набежавшие слезы и собрался с силами. Наконец он смог соображать. — Расскажи, что случилось.

— После обеда я отдыхала. А когда проснулась, позвала Петронелу помочь мне с посудой, но никто не ответил, даже когда я постучала в её дверь. Тогда я вошла в твою комнату и обнаружила признаки её поспешного бегства, а на комоде нашла это.

Она протянула сыну кусочек бумаги, на котором Петронела написала на плохом византианском: «Мой дорогой Марко. Прости, что покидаю тебя, но я не могу ждать тебя так долго. Мне не подходит жизнь в Скудре, и, в конце концов, ты будешь счастливее с женщиной твоего круга. Прощай. Петронела».

Марко прочитал записку дважды, смял её и бросил в угол комнаты с такой силой, что бумага отскочила от пола. Он спросил:

— Чет тоже ушёл?

— Да. Я вспомнила, что карета Комнену отъезжает во время сиесты. Я пошла по улице Златкови к конюшне Комнену, и увидела, что он готовит паксора к поездке в Чеф. Там не было Петронелы или Монгамри, поэтому я спросила Комнену, не видел ли он их. Он сказал, что видел, как они садились на карету до Сина час назад. Они были веселы, смеялись и держались за руки. Комнену сказал: он предположил, что они направляются в Син, желая нанять адвоката опытнее Ригаса Лазареви.

Марко поднял смятый комок бумаги, разгладил его и прочитал снова, как будто, перечитывая, он смог бы изменить написанное. Но слова оставались всё теми же; они не могли смягчить душевные страдания, которые парализовали разум. Наконец он произнёс:

— Мама, что мне делать?

— Дождись ночи, — Ольга заговорила тише, посмотрев на открытую дверь в комнату тюремщика. — Потом съешь пирог, и делай, что посчитаешь нужным.

— Спасибо. Приходи ещё.

— Я увижу тебя быстрее, чем ты думаешь. До свидания. И не унывай. У твоего отца было поменьше ума, но у него был характер.