— Меня редко снимали, со мной тут всего две фотографии, но я даже не помню этого.

На следующую у меня не хватило сил, правда. Отодвинем факт, что у меня нет настоящих составляющих тела, но мою черепную коробку словно ковыряли тупой иголкой, до меня по-тихому добирались окружавшие нас бумажные изображения. Пора бы отсюда сваливать. И поживей. Мне скоро станут угрожать, и я бы отложил этот момент подальше от меня и дома моего клиента. Что-то не нравятся мне эти бездушные отголоски, исходящие прямо от памятных изображений.

Подчиняться — не по мне.

Это твоя обязанность как члена семьи фамилии Куросава.

Снова донёсся до меня отголосок прошлого.

Ты не один.

Да пропадёт всё пропадом.</i>

Ты не должен… — Стук о дерево.

Подумай о нас… Подумай о нас… Подумай о нас… Они не имеют права на меня.

Скоро солнце сядет, у меня катастрофически мало времени. И чем глубже до меня добирались фото, тем я становлюсь непоколебимее во мнении: через страницу меня ожидает козырная карта. Такое важное и правдиво роковое мгновение, и, как мантра, надо мной висели выходившие из чужих уст, точнее, между собой родных, нотации.

— Спасибо, что поделился историей вашей семьи, — чтобы покончить пока с этим, я подгоняю парнишку закрыть альбом.

— О, нет, это ещё не всё… — спешился Акира, когда я возвысился над ним. — Останьтесь, я вам мало о Рю-сане рассказал.

Извини, деревце моё, но мне настолько плохо, что я сам не свой. Твои прекрасные, невинные и невиновные блестящие глаза не должны узреть странность во мне. Наш союз — помощник нам обоим. И так как они начинают меркнуть, во мне показывается больше жестокости, чем человека к комару.

— Понимаю, но в поездке я немного устал, и мне бы не помешало отдохнуть. Я же нынче не молодой, — подмигнул своей вишенке, которая оказалась для меня черешней, и поблагодарил за всё. Не думал, что придётся предпринимать крайние меры. По сути, я не нарушаю свои правила, но чувство, что мне предоставили перейти грань толщиной в лист бумаги перед тем, как осуществить аморальный поступок.

Не скрывай ни капли, дитё, ты для меня не исключение. И как раз поэтому мне нужно покинуть тебя сейчас же.

И не забывай, что мать тебя тоже не любит, как и твоего брата.

Внезапно Акира раскрывает рот, чтобы как-то задержать меня, но не успевает и слова выдавить. За него говорило тело, и оно оказалось намного действенней, чем пустые разговоры. Он подрывается с места и скидывает в быстром действе одеяло, перебирая ногами; приземляется и чётко направляется ко мне, не смотря мне в лицо. Акира через миллисекунды обхватывает меня и заключает в объятия, крепкие. Двигаться мне здесь не стоит, и я, в незначительном и обычном жесте проявления человеческих эмоций, кладу руки ему на спину, не похлопывая.

Наверное, ты просто родился не в той семье. — Чёткий шёпот, занявший значительное место в моей памяти.

— Вы не молодой, но… — Акира отчего-то шмыгнул. Я в смятении. — Спасибо.

— Не за что, вишенка моя, — пытался как-то подбодрить.

— Есть за что, но это не важно, — теперь мальчишка решил от всего отмахнуться, мол, не стоит?

— Если хочешь, излей мне душу. Обещаю, я никому тебя не выдам.

Раньше новорождённых девочек убивали сразу при рождении в тарах с горячим рисовым тестом. А ты думаешь, мы приучены к семейной любви? — будто лезвием по камню.

Мне искренне надо было знать, что на душе у Акиры, ибо ещё на нём держится представление о Куросаве, от которого и зависит его кончина и то, на какие меры я пойду ради него. Ещё проблема в том, что я не контролирую окружающие чёткие отголоски. Что случилось, мой любимый источник информации? Не вешай нос, будь таким же радостным, тебе это ближе и твоему очаровательному детскому лицу. Не разрывай мне плоть, где должно биться сердце!

— Я не выберусь, — еле, шёпотом.

— Что?..

— Меня заперли в этом доме.

— Я не…

— Всё, идите, вы, наверное, устали. Не хочу вас задерживать, — черты у него потемнели, и он чуть не выгнал меня взглядом, зовущим совершенно к обратному.

Хорошо, отец. — Оно часто повторялось в нескончаемом потоке. Голос был не только Рю. Как будто год за годом старшие сыновья вторили это то ли заученно, то ли воодушевлённо своим отцам. Первое относится к подросшим, а второе — к невиновным пока детям, не понимающим, на что они подписываются какой-то левой фразой.