Только съехав от него, Карла поняла, что нигде и никогда ей не было так хорошо и так спокойно, как рядом с ним. С Мэлвином ей не приходилось притворяться, она могла быть самой собой: смешной, сумасбродной, непричесанной, в растянутой пижаме, и при этом чувствовать себя комфортно. Да что там, именно в доме Мэлвина и именно в таком виде Карла чувствовала себя лучше всего. Он видел и ценил в ней то, что не замечала даже она сама. И ей безумно хотелось вернуть все это, вернуться к Мэлвину. Карла, не задумываясь ни на секунду, отправилась к нему.

В дом она вошла без стука, как в прежние времена, и встретилась с удивленным взглядом Мэлвина, который намазывал бутерброд мягким сыром на кухне.

– Будешь? – Мэл приподнял кусочек тоста.

– Угу, – согласилась Карла и, бросив сумку у порога, подошла к Мэлвину. – Прости меня, – прошептала она ему в самые губы.

– Уже простил, – хрипловато ответил Мэлвин.

Он отодвинул тарелку с тостами, одним рывком поднял Карлу и усадил на стол перед собой. Их лица поравнялись. Карла запустила руку в его короткие волосы и погладила.

– Я скучала, – прошептала она.

– Я до сих пор скучаю, – Мэл коснулся лбом Карлы.

– Можно мне вернуться? – Карла жалобно посмотрела на него.

– Я думал, ты уже вернулась.

– Да, – Карла притянула Мэлвина к себе, оставила легкий поцелуй на его мягких губах. – Как же я скучала.

Робкие поцелуи сменились жадными, горячими, они будто стремились наверстать все то время, что были вдалеке друг от друга, и то время, что были рядом, но не вместе. Руки Карлы блуждали по телу Мэлвина, но когда она попыталась снять с него футболку, Мэл остановил ее.

– Сначала я отведу тебя на свидание, – осипшим от возбуждения голосом сказал он.

– Мы три года прожили вместе, зачем нам идти на свидание? – недоумевала разгоряченная Карла.

– Затем, что ты заслуживаешь самого лучшего, и я хочу тебе это дать.

На следующий день Карла перевезла обратно со съёмной квартиры все свои вещи к Мэлвину. Из ее бывшей спальни они сделали студию, а в комнате Мэла хоть и остался бардак, никто больше не мог назвать ее холостяцкой берлогой.

Дорога от отдела до дома Мэлвина прошла в молчании. Никто не решался открыть рот, просто потому что не знал, что сказать. К тому, что случилось, невозможно подобрать слова. Сказать, что все будет хорошо, означало бы обмануть. Даже если когда-то снова будет хорошо, то случится это очень нескоро. Пережить столько смертей и правду, которая страшнее любого ночного кошмара, под силу не каждому. Лучшим вариантом было просто молчать и быть рядом.

В доме Мэлвина как всегда царил беспорядок, и пахло свежесмолотым кофе. Дэннис сел за стол и опустил голову на руки. Карла из посудного шкафа достала три бокала, а Мэлвин вытащил из бара бутылку бурбона. Они молча осушили свои бокалы и, казалось, только после этого начали дышать.

– Что будешь делать? – спросила Карла.

– Не знаю, у меня были планы на жизнь с Ульрикой. Теперь я не знаю, как жить и зачем, – сдавленно ответил Дэннис.

– Может, тебе стоит сменить обстановку? Я давно хотела навестить своих родных в Канаде. Может, вы с Мэлом составите мне компанию? – предложила Карла.

– Я только за, – отозвался Мэлвин.

– Не знаю. Возможно, мне придётся выступить в суде, – засомневался Дэннис.

– Уверен, что сможешь? У тебя есть право отказаться свидетельствовать против матери, – напомнил Мэл.

– Я должен, – глухо отозвался Дэн. – Это последнее, что я могу сделать для Ульрики. А после суда можем поехать куда захотите. Спасибо вам, – Дэннис сжал руки друзей, сидящих напротив. В глазах снова защипало.

В зале суда было на удивление тихо, даже представители прессы вели себя достойно. На слушание приехали родители Ульрики и мать Гунты. Анжелика, понимая, что ее будут снимать журналисты, поправляла макияж перед зеркалом. Конечно, она сожалела о смерти дочери, но это не было поводом выглядеть хуже обычного. Сильная женщина в плохие времена должна выглядеть лучше, чем когда бы то ни было. Кроме того, смерть Гунты снова привлекла к Анжелике внимание европейской прессы. Возможно, это даже позволит ей вернуться из Азии и продолжить карьеру на родине.

Карин беззвучно плакала на плече своего супруга, для неё, как и для Дэнниса, смерть Ульрики стала невосполнимой утратой. Когда ты приводишь в мир ребёнка, ты знаешь, что настанет день, когда он причинит тебе боль. Но потеря ребёнка хуже собственной смерти. Эту боль можно сравнить разве что с болью, испытываемой человеком при столкновении с бесконечным поездом: удар, травматическая ампутация, грохот колёс, дробление костей, и это не прекращается никогда. И уже когда тебе кажется, что все, ты умер, это не так. Ты просто отключился, а когда придёшь в себя и вспомнишь, чего лишишься, колёса этого поезда загремят с новой силой. Пройдут годы, прежде чем ты научишься жить с этой болью.

Родители Эвы не пожелали участвовать в судебном процессе, но попросили организовать пересылку останков дочери на родину. Расходы взял на себя бывший супруг Эвы. Они не приехали не потому, что не любили ее, а потому что им было стыдно, что никто из них по-настоящему никогда не был рядом, потому что никто даже не пытался ее найти. К сожалению, многие начинают ценить близких лишь после того, как потеряют их. Слишком поздно.

На суде Дэннис ни разу не взглянул в глаза матери, она же, напротив, искала его взгляда, Нэнси хотела увидеть там прощение. Вот только никакого прощения там не было. В серых глазах Дэна волнами плескалась боль, и клубилось отчаяние. Он бы сумел ее простить, только если бы это вернуло к жизни всех, кого она убила. Но это было не под силу даже всевышнему. Ни мольбами, ни молитвами не вернуть тех, кто ушёл навсегда.