Процесс фратернализации и противопоставления персоналу очень хорошо иллюстрирует одна из практик вторичного приспособления, а именно коллективное третирование. Хотя система наказаний и поощрений способна справляться с индивидуальными нарушениями, источник которых можно установить, солидарность постояльцев может быть достаточно сильной для небольших проявлений анонимного или массового неповиновения. Примеры: скандирование лозунгов [149] , освистывание [150] , стук подносами, массовые голодовки и мелкий саботаж [151] . Эти действия часто принимают форму «выведения из себя»: надзирателя, охранника или санитара — или даже персонал в целом — провоцируют, осмеивают или подвергают другим формам мелкого унижения, пока он не потеряет самоконтроль и не окажет безуспешное противодействие.

Наряду с фратернализацией обычно происходит формирование и более дифференцированных связей между постояльцами. Иногда солидарность охватывает физически замкнутое место, например палату или отдельное здание, обитатели которого воспринимают себя как целостную единицу и поэтому остро переживают общность судьбы. Пример можно найти у Лоуренса, который описывает «выделенные группы» в военно-воздушных силах:

Встречаются, конечно, и более мелкие единицы: компании, более или менее стабильные сексуальные связи и, что, пожалуй, важнее всего, «кореша», когда двое постояльцев признаются другими постояльцами «приятелями» или «друзьями» и оказывают друг другу обширную помощь и эмоциональную поддержку [153] . Хотя эти дружеские пары могут получать квазиофициальное признание, как в случае, когда корабельный боцман назначает приятелей вместе на дежурство [154] , вовлеченность в глубокие отношения может сталкиваться с чем-то вроде институционального табу на инцест, призванного помешать диадам создавать свои собственные миры внутри института. Собственно, в некоторых тотальных институтах персонал полагает, что солидарность среди групп постояльцев может становиться основанием для совместной деятельности, запрещенной правилами, и тогда персонал может сознательно пытаться пресекать формирование первичных групп.

Несмотря на существование таких тенденций к солидаризации, как фратернализация и образование компаний, они не абсолютны. Ограничения, которые побуждают индивидов симпатизировать друг другу и общаться между собой, не обязательно приводят к сильному командному духу и солидарности. В некоторых концентрационных лагерях и лагерях для военнопленных постоялец не может полагаться на своих товарищей, которые могут воровать у него, унижать его, доносить на него, что приводит к состоянию, которое некоторые исследователи называли аномией [155] . В психиатрических больницах диады и триады могут утаивать что-то от администрации, но любая вещь, известная всей палате, скорее всего, дойдет до ушей санитара. (Конечно, бывало, что в тюрьмах организация постояльцев оказывалась достаточно крепкой для забастовок и краткосрочных бунтов, в лагерях для военнопленных некоторые узники иногда организовывались для рытья туннелей для побега [156] , в концентрационных лагерях время от времени разворачивалась обширная подпольная деятельность [157] , а на кораблях случались мятежи, но эти согласованные действия представляются исключением, а не правилом.) Но, хотя в тотальных институтах лояльность по отношению к группе обычно низка, ожидание доминирования групповой лояльности составляет часть культуры постояльцев и лежит в основе неприязни к тем, кто разрушает солидарность среди постояльцев.

Рассмотренные выше система привилегий и процессы умерщвления Я представляют собой условия, к которым должен адаптироваться постоялец. Эти условия допускают разные индивидуальные способы взаимодействия с ними, помимо попыток подрывного коллективного действия. Один и тот же постоялец будет выбирать разные личные пути адаптации в разные фазы своей моральной карьеры и может даже переключаться между разными тактиками на одном и том же этапе.

Во-первых, применяется тактика «отстранения от ситуации». Постоялец перестает обращать явное внимание на все, кроме событий, непосредственно касающихся его тела, и рассматривает их с точки зрения, отличающейся от точки зрения окружающих. Такой радикальный отказ от вовлеченности в интеракционные события чаще всего встречается, конечно же, в психиатрических больницах, где его называют «регрессией». Аналогичная форма приспособления наблюдается в случае «тюремного психоза» или когда заключенный начинает «психовать» [158] , а также в случае некоторых разновидностей «острой деперсонализации», зафиксированных в концентрационных лагерях, и «танкерита» [159] , встречающегося среди моряков на торговых судах [160] . Не думаю, что можно однозначно сказать, представляет ли этот способ адаптации собой единый континуум различных степеней отстранения или же существуют стандартные плато невовлеченности. В силу давления, очевидно необходимого, чтобы вывести постояльца из этого состояния, и ограниченности существующих средств для этого, данный способ адаптации часто оказывается необратимым.

Во-вторых, возможна «непреклонность»: постоялец намеренно бросает вызов институту, грубо отказываясь сотрудничать с персоналом [161] . В результате постоялец непрерывно сообщает о своей непреклонности и иногда демонстрирует высокий боевой дух. Этот дух, например, царит в отдельных палатах многих больших психиатрических больниц. Постоянное неподчинение тотальному институту часто требует постоянной ориентации на его формальную организацию, а значит, как ни парадоксально, глубокой вовлеченности в жизнь учреждения. Аналогичным образом, когда персонал пытается сломить непреклонность постояльца (как иногда делают психиатры, прописывая электрошок [162] , или военные трибуналы, отправляя на гауптвахту), институт проявляет к бунтарю столь же большой интерес, который тот проявил к институту. Наконец, хотя некоторые военнопленные, как известно, занимали принципиально непреклонную позицию на протяжении всего срока своего заключения, непреклонность представляет собой, как правило, начальную фазу, которая в дальнейшем сменяется отстранением от ситуации или какой-либо другой формой адаптации.

Третий стандартный способ приспособления к институциональному миру — «колонизация»: фрагменты внешнего мира, к которым предоставляет доступ учреждение, принимаются постояльцем за целое, и вокруг максимального удовлетворения, достижимого внутри института, выстраивается стабильное, относительно спокойное существование [163] . Опыт внешнего мира используется как точка отсчета для демонстрации целесообразности жизни внутри, а обычное напряжение между двумя мирами значительно снижается, что мешает формированию мотивационной схемы, основывающейся на ощущении несоответствия между мирами, которое я описывал как специфическую черту тотальных институтов. Характерно, что индивида, слишком очевидно придерживающегося этой линии, другие постояльцы могут обвинять в том, что он «нашел себе дом» или «никогда еще не чувствовал себя так хорошо». Такое отношение к институту может слегка смущать даже персонал, полагающий, что благоприятные возможности, предоставляемые ситуацией, используются неправильно. Колонизаторы могут считать необходимым скрывать свою удовлетворенность институтом, хотя бы для того, чтобы поддерживать контрмораль, обеспечивающую солидарность постояльцев. Они могут принять решение накосячить прямо перед своим запланированным освобождением, чтобы остаться в заточении по якобы не зависящим от них причинам. Важно отметить, что персонал, который пытается сделать жизнь в тотальных институтах более сносной, вынужден сталкиваться с тем, что их усилия могут усиливать привлекательность и вероятность колонизации.

Четвертый способ адаптации к обстановке тотального института — «обращение»: постоялец усваивает представление официальных лиц или персонала о самом себе и старается исполнять роль идеального постояльца. Если колонизатор создает для себя как можно более свободное сообщество, используя доступные ограниченные средства, то обращенный ведет себя более дисциплинированно, моралистично и монохромно, представая перед другими человеком, исполненным институционального энтузиазма и всегда готовым услужить персоналу. В китайских лагерях для военнопленных некоторые американцы становятся «за» и полностью принимают коммунистический взгляд на мир [164] . В армейских казармах встречаются индивиды, которые, кажется, всегда готовы «подлизать» и «пойти на все ради повышения». В тюрьмах есть «козлы» [165] . В немецких концентрационных лагерях узник, находившийся там длительное время, иногда усваивал язык, виды развлечения, позы, способы выражения агрессии и стиль одежды гестаповцев, исполняя роль надсмотрщика с военной строгостью [166] . Некоторые психиатрические больницы предлагают две сильно отличающиеся друг от друга возможности обращения: одну — для нового пациента, который после соответствующей внутренней борьбы может смириться и принять психиатрическую точку зрения на самого себя; другую — для хронического пациента, который перенимает манеры и форму одежды санитаров, помогая им управляться с другими пациентами с жесткостью, которую не проявляют даже сами санитары. И, конечно, в офицерских тренировочных лагерях встречаются курсанты, которые быстро становятся инструкторами по стрельбе, добровольно проходя через мучения, которым они скоро смогут подвергать других [167] .