У папы в Дубках самый большой участок: маленький стадион, дорожка гравиевая по кругу. Можно бегать. У забора, вдоль канавки, растут простонародные «мужички»: ревень и хрен. Разрослись от того, что землю на строительстве ворочали – эти «ребята» любят окультуривание. Да им по-моему, что окультуривание, что одичание – всё едино: тронут – они и разрастаются.

С конца мая ревень можно сырым есть, в июне хорошо его в свёклу класть за пять минут до конца тушения. Это полезно. Ревень – кислота, если ещё и свёкла – полусырая, то это сильное защелачивание организма. Ещё хорошо свёклу с молодой крапивой тушить и с одуванчиками. Одуванчики горькие, противные, но я ем: они от рака и других опухолей. Мы и сырые одуванчики в салат кладём. Сурепка, конский щавель и одуваны – уксуса каплю и оливкового масла. Есть противно, но с голодухи вполне возможно.

Когда я увидела девушку-самбистку 30 , мне захотелось с ней поговорить, я так ей обрадовалась. Я побежала по лестнице, схватила со стола ключ, выбежала за ворота и как раз с ней столкнулась. А она идёт, нагруженная сумками и рюкзаком, и не смотрит на меня. Я ей кивнула. Но она –мимо прошла.

Я ей тогда уже в спину крикнула:

– Здравствуйте!

Она резко обернулась, внимательно посмотрела, и говорит:

– Здравствуйте.

Я говорю:

– А вы куда?

А она:

– По делам, – и так серьёзно и внимательно на меня смотрит.

А я:

– Вы меня не узнаёте?

– Узнаю конечно.

– Вы наверное знаете, что меня на пруду спасатель нашёл?

– Нет, – говорит. – Я знаю только, что вы с вашей мамой к нам в этом мае не пришли за зеленью. Мы с бабушкой волновались. У вас что-то случилось?

– Случилось.

– Я так и поняла, что случилось. Вы к прокурору Ривцову приехали? У вас дело? А его по будням здесь раньше девяти вечера не бывает.

– Да нет, – улыбнулась я. – Я тут живу. Временно. Ривцов– мой папа.

Девушка пакеты на землю в грязь поставила и говорит:

– Хороший у вас папа, честный… – она замялась: – насколько вообще можно быть честным в его ситуации. Когда он был участковым, то единственный сочувствие к нам проявил. У нас лет … давно когда-то из «Волги» магнитолу стащили.

– Странно… – сказала я. – Вообще он опер… Оперуполномоченным был. Он – следователь! А участковые – это дежурная часть, это вообще другой отряд.

– Я знаю, – кивнула самбистка. – Он в отделе каких-то тяжких преступлений работал.

– По борьбе с наркоманией.– И тут до меня дошло: – А! Так это вы в центре у горсовета (так у нас называют здание администрации) припарковались?

– Мы.

– Так это ноль-второй год. Папа тогда участкового заменял, ему приказали разобраться. Папа это дело часто вспоминает. После вашего заявления начальника отделения сняли, а папу повысили. И его карьера началась. У вас же наркоманы магнитолу спёрли, то есть украли. Вы в заяве, то есть в жалобе, указали сладковатый запах.

– Надо же! – удивилась самбистка. – Я никогда не знала, что вы и он – семья. Я бабушке расскажу. Она обрадуется, что наше заявление Ривцову помогло, –и самбистка засмеялась.

Я была удивлена, что самбистка умеет нормально говорить и даже как-то чувствовать себя неловко, оправдываться. На самом деле их дело было просто вопиющее. Почему папа им до сих пор благодарен? Да потому что чёрт знает что творилось. Он сидел в старших лейтенантах с висяками, то есть с бесперспективными делами, а в дежурной части на элементарные мелкие дела просто не выезжали, если пострадавшими были дачники-москвичи. А преступления совершали мирошевцы, несовершеннолетние наркоманы.

– Можно я с вами прогуляюсь?—попросила я.

– Да я на помойку, я к шоссе.

– Ну можно я с вами прогуляюсь на помойку?

– Да пожалуйста.

И мы пошли. До шоссе идти минут пятнадцать. После разбитой дороги в дубках – асфальтовая дорога – вниз, вправо и влево – улицы, и самбистка вдруг говорит:

– Спасатель 31 на этой улице живёт? Не знаете?

Я говорю:

– Нет, не знаю.

А она:

– Нет. По-моему он на Заречной. А на Профессорской его друг, – и замолчала так тяжело, что мне стало ясно: ей кто-то из них нравится. Скорее всего спасатель, а может быть и его друг. Они всем нравятся. Когда мы были с Дэном на пляже, он, увидев, их, закомплексовал страшно. Дэн не уверен в себе, а у него нормальная внешность.

Мы обошли маленький прудик. Там на берегу церковь Пантелеймона Целителя. Я, мама и Илька в ней крестились. Я не помню, я грудная была, а Илька помнит. От пруда до церкви – луг и заброшенное футбольное поле. На лугу – одно единственное дерево. Японское. На всех японских гравюрах такие деревья: ствол кривой и крона круглой шапкой. Самбистка сказала:

– Это загадочна сакура. Никто не знает достоверно, кто её здесь посадил.

– Софора японская, – решила я поумничать. – Листопадное дерево из семейства бобовых, с хорошо развитой системой корней и роскошной шаровидной кроной.