Шрифт:
Присутствующие лишь на миг оторвались от тарелок и равнодушно проглотили отчаянный выкрик мужичка.
Никто ничего не понял… или притворился.
Вокруг этой мрачной, сплоченной скорбью горстки родственников неряшливой тенью принялся крутиться странный мужичок. Обнажая неровные желтые зубы, он кривил бледно-фиолетовый рот и поочередно нашептывал в уши сестре, брату, племяннику покойного одни и те же запущенные по короткому кругу слова, которых они, казалось, не слышали. Однако это его не смущало, и в грубой Лёхиной манере, не моргая, он продолжал упорно их донимать. Кружил, как ворон над помойкой, и что-то несвязно говорил. Затем на мгновение замер и стал беспардонно тыкать грязным артритным пальцем в противоположный край стола, где особняком сидела прибившаяся еще на кладбище парочка основательно потрепанных девиц, к которым напрашивались вопросы. Но у родственников, знавших некоторые Лёхины чудачества, не было ни сил, ни желания интересоваться, кто они, чтобы, не дай бог, не всколыхнуть поток неконтролируемых воспоминаний о весьма неоднозначных причинно-следственных связях их умершего отца-брата-племянника. Посматривая на фото покойника, стоявшее в центре стола в черной пластиковой рамке без стекла, они все время тревожно переглядывались. Ряд свободных стульев и нетронутая еда смущали их намного больше, чем неприятные девицы и суетливый, чем-то похожий на Лёху мужичок, который стал медленно блекнуть у них на глазах, превращаясь в выгоравшую на солнце некогда изящную настенную акварель. С неотвратимой тревогой, прочно въевшейся в их растерянные лица, они ждали самых диких вестей. Время от времени испуганно косились на входную дверь и без поминальных речей, как в самый обычный обеденный перерыв, спешно ели и пили за Лёхину буйную… и неупокоенную душу, пока мужичок, превратившись в едва различимый, прозрачный силуэт, окончательно не исчез…
А усталые поварихи в высоких накрахмаленных колпаках все выносили и выносили из горячего цеха мясные блюда и втискивали их между полными салатницами и тарелками с нарезками и рыбными закусками, крупными ломтями ржаного хлеба в плетеных корзинках рядом с запотевшими бутылками непочатой сиротской водки.
У вечернего озера
Что она знает о нем?
У него трое детей – двое подростков, одна совсем ребенок. Не разведен, но ушел от жены и живет с молодой. На всех углах хвастается, что наконец-то счастлив, потому что нашел свою женщину. Молодится. Всегда был в тренде волатильной моды. Пристально за ней следит и одевается со вкусом. Для поддержки формы (пытается избавиться от небольшого живота) тягает дамские гантели и крутит педали на велотренажере по сорок минут два раза в неделю. Бывший военный. Вышел на пенсию майором, но гарнизонных привычек вставать в шесть утра не оставил. Неплохо, для любителя, готовит, обожает застолья, но не запойный. За месяц два-три раза может немного расслабиться с друзьями, даже перепить, но утром будет маяться. Тянуть заранее припасенное пиво, кривить виноватое лицо и выспрашивать, что да как было.
«… а как же!»
Полшестого утра.
Вот он. Спит рядом с ней. Лежит на спине на старой металлической кровати, которую сослали на дачу не меньше века назад. Раскинул крепкие руки и негромко похрапывает.
«… зачем ей все это?»
Но вчера он был невероятно настырен. Ее заболтал, затанцевал, затащил в кровать с чумным лицом, сорвал одежду и выдохся после первого раза.
«… и кто она после этого?»
Она столько лет ждала его. Столько лет мучилась, столько лет со стороны подсматривала за ним. За его жизнью без нее. И ничего у нее без него не ладилось. Все в «молоко», в пустоту. Никого рядом: ни его самого, ни детей от него. Ничего, о чем так много мечтала и желала долгие годы, так и не став той женщиной, о которой он на каждом углу радостно рассказывал бы всем, что совершенно счастлив с ней.
Шесть часов утра.
– О!.. Ты уже не спишь?!
– Да.
– Черт, опять вчера отключился. Концовочку совсем не помню… У меня всегда так бывает. С холода в тепло – и все… вырубаюсь! Провал памяти!.. Даже не знаю, ел ли я шашлык…
– Да. Поклевал немного.
– Ты сама-то как?
– Хочешь, чтобы я рассказала о себе?
– Ну, типа того…
Вчера в машине он так много говорил. Нес какую-то ерунду. Но ей почему-то нравилось, как он старается. И она улыбалась. Смотрела на его раскрасневшееся, возбужденное лицо, и ей было хорошо и совершенно безразлично, куда и зачем он везет ее на ночь глядя. С ним она ничего не боялась, лишь иногда прикрывала мокрые глаза и с трудом сдерживала себя, чтобы не показать, что расстроилась из-за того, что он так и не узнал ее.
– У вас такое удивительное лицо! Правда! Я бы такое никогда не забыл!.. И знаете, от вас исходит какое-то невероятное человеческое тепло!.. Ну, вы понимаете…
Дорога петляла.
Его джип потряхивало на ухабах, и он смешно чертыхался. Косился на нее. И не видел, как тряслись ее руки. Как полыхали ее щеки. Как блестели глаза у взволнованной, вжавшейся в кожаное кресло Клавки-дурнушки. Той самой, которая так же восторженно смотрела на него сейчас, как и тогда, почти двадцать лет назад. Как слушала сейчас те самые липкие слова, с которыми он и раньше вязался к женщинам и потрошил их простуженные, одинокие сердца, потому что знал, что ему сложно отказать.
– Там такие чудесные закаты! А виды вечернего озера-это вообще бомба! Особенно когда солнце садится!.. Будут шикарные шашлыки из парной телятины, сам мариновал! Ребята наверняка уже жарят! Да вы не бойтесь, вас там никто не тронет!.. Если не понравится, я сразу отвезу вас, куда скажете!.. Слово офицера!..
Шумный выпускной в военном училище. Юные золотопогонники в парадной форме. Счастливые родители. Девушки. Гулянье до утра…
Она не хотела идти. Но Томка уговорила:
– Дура, они такие молоденькие и смешные, выбирай – не хочу!.. Только одень свое красное платье! Ну то, что с глубоким вырезом!.. Да, и не забудь припудрить лицо!..
Такое удивительное лицо!..
Ненавистное лицо в крохотных розовых вулканчиках, с которыми она так отчаянно боролась каждое утро. Выдавливала и прижигала их ваткой, пропитанной в настойке календулы, чтобы не тыкали пальцем, чтобы не судачили по поводу скачущих гормонов, чтобы тогда он все-таки заметил ее. Подошел. Взял за руку. Закружил. Безостановочно нашептывал ей на ухо смешную чепуху. Уставшую вытянул на свежий воздух, прижал спиной к деревянной стене старого офицерского клуба и жадно целовал ее в губы, пахнувшие сладким шампанским. А за полночь поймал такси и увез на левую квартиру, с трудом справился с дверным замком, затащил ее в спальню, не включая свет, завалил на кровать и до рассвета не терял своего мужского вдохновения…
– И что бы ты хотел узнать?
– Замужем?
– Нет, если ты об этом.
– Не могу отделаться от ощущения, что мы знакомы.
– Какая разница?
Он свесился с кровати и пошарил под ней.
– Мне казалось, что я вчера заныкал банку пива. Ты не видела?..
– Нет.
Он повернулся к ней, обнял и поцеловал в плечо.
– Слушай, не в службу… Глянь, может, на кухне че осталось. Башку че-т ломит.
Она откинула половинку одеяла. Повернулась и, навалившись на него тяжелой грудью, стянула со стула его мятую рубашку. Села на краешек кровати и надела сорочку. Медленно встала. Взглянула на его кислое лицо. Улыбнулась. Не спеша застегнула несколько пуговичек. Поправила волосы. Встала и ушла.