– Поехали, – сказал Алёша и тронул коня.

Солнце не успело совершить по небосклону сколько-нибудь заметный путь, когда они достигли деревни.

Правду сказал Милован. Пять дворов указывали на то, что вервь небедная. Обычно – два, а то и вовсе один. Много – три. Четыре-пять – редко. Считай по восемь-десять душ на двор, вот тебе уже и три десятка работных людей за вычетом тех, кто совсем немовля [4] или пешком под стол ходит. Ну и стариков, понятно. Хотя тех, кто по старости лет уже работать не может и хозяйство вести, мало, не часто до такого возраста люди доживают.

Ладно, двадцать пять. Всё равно сила.

Миновали одну избу, вторую… Тишина, никого.

– Прячутся, что ли? – подал голос Милован. – Так мы, вроде, не страшные.

– Не льсти себе, – сказал Акимка.

– Ой-ой, – пренебрежительно сказал Милован и приосанился.

– Четверо верховых, с оружием, в каких-никаких доспехах, – рассудил Ждан. – Страшные не страшные, а бережёного бог бережёт. Так что, может, и прячутся.

– Да ну, – возразил Акимка. – В поле все. Лето, страда.

– Едем на пожарище, – сказал Алёша. – Там разберёмся.

Подъехали.

Здесь, вблизи, особо сильно пахло горелым. Тын, огораживающий хозяйство, почти весь уцелел. Рядом с открытыми нараспашку воротами стояла, понурившись, низкорослая лошадёнка, впряжённая в телегу. На телегу были навалены какие-то узлы, берестяные короба и большой, местами почерневший от копоти, деревянный сундук. Сверху на всём этом хозяйстве сидела девчушка лет пяти и бесстрашно взирала на всадников.

– Здравствуй, красавица, – поздоровался Алёша. —

– Здравствуйте, – уверенно сказала девчушка. – Вы русские, вас я не боюсь.

– Правильно, мы русские, не нужно нас бояться. Мы хорошие. Мамка, тятя, где?

– Там, – девчушка показала рукой за ворота, в которых появился худой высокий человек со встрёпанной бородой. Его тёмное от трудового летнего загара лицо было изрезано морщинами и перемазано сажей. Из-под низких густых бровей настороженно поблёскивали бледно-голубые глаза. – Вот он! Тятя, тятя, русские приехали! Бают, что хорошие.

– Здравствуй, хозяин, – поздоровался Алёша. – Что здесь случилось?

– Здравствуй, коль не шутишь, – после короткой паузы ответил человек. – Машка, ну-ка беги к мамке, скажи я велел тебе ей помочь.

– А можно я тут останусь?

– Бегом!

Девчушка слезла с телеги и скрылась за воротами.

– Кто вы, добрые люди? – осведомился человек. – Откуда едете и куда? Вижу, оружие у вас, но для дружинников княжьих, вроде, летами не вышли. Или ошибаюсь?

– Люди мы рязанские, – сказал Алёша. – Едем во Владимир, к великому князю за делом. Тебе, хозяин, бояться нечего, свои мы. А что до оружия и доспехов – так надо, значит. Меня Алёшей звать, сын Леонтьев по прозвищу Попович. Тебя как?

Человек помедлил, шагнул вперёд, протянул руку.

– Первуша я. Прозвище Жердь, – усмехнулся. – За то, что худой и длинный.

Алёша рассмеялся, соскочил с коня, пожал мужику руку. Была она горячей и твёрдой, как деревянная лопата.

– Так что случилось, Первуша Жердь?

– Вам на что знать, люди добрые? Коли помочь хотите – может и расскажу. А нет – так езжайте с богом, мы уж сами как-нибудь.

– Давай так, – промолвил Алёша. – Ежели хозяйство твоё от молнии занялось или там с огнём вы небрежно управлялись, то мы дальше поедем. А вот коли что похуже, то поможем. Может быть.

– Может быть?

– Ага. Подумаем – решим. Мы хоть и не княжьи люди, но надеемся ими стать. Сумеем вам помочь – будет у нас, чем перед молодым князем Юрием Всеволодовичем похвалиться. Он только-только княжить начал, ему, небось, свои люди смелые да ловкие нужны. Не все ж отцовыми пользоваться.

– Хитро, – почесал в затылке Первуша. – Ты, гляжу, парень не промах.

– На том стоим.

Ладно, – сказал Первуша. – Слушайте тогда. Деревня наша зовётся Липники. Потому что лип кругом много. Отсюда и пчелы у каждого, мёд в самый Владимир возим, славится наш мёд. Хлеб растим, ячмень, хмель опять же, но то так, – Первуша сделал жест рукой, показывая, что хмель не главное, – Деревня не бедная, пять дворов, все родня, считай. Кто близкая, кто седьмая вода на киселе, но – родня. Дань князю Всеволоду Юрьевичу Большое Гнездо исправно платим, платили, то есть, Царствие Небесное князю, дай бог, чтобы сынок его, Юрий Всеволодович, умом и сердцем в батьку пошёл, – Первуша перекрестился. Алёша со товарищи последовали его примеру.

Тем временем из ворот появились ещё трое. Женщина с измазанным сажей лицом и руками – ровесница Первуши, босой вихрастый мальчишка лет двенадцати и старый сивый дед с выцветшими, глубоко посаженными светло-голубыми глазами и клюкой в морщинистой руке.

– Семья моя, – пояснил Первуша. – Жена, отец и сын. Мамка ещё есть, лежит сейчас у родни. Зашибли её вчера чуть не до смерти.

– Кто?

– Так я ж говорю. Половцы. Отряд с дюжину сабель. Может, полтора десятка, навряд больше.