Шрифт:
Лагеря, бараки, печи… Голод, холод, издевательства…
Как не упасть, не превратиться в полное дерьмо?
Сплошные вопросы.
А если принять происходящее с тобой как благую для тебя Божию волю?
Низость происходящего проявляет низость человеческую. Но иногда… иногда, редко, проявляет такую высоту человеческого духа, перед которой хочется встать на колени.
Два пути перед нами: путь Христа и путь Иуды.
Только так, не иначе.
Правда, всё это происходит в разной степени, с разными вариациями…
В зрелом возрасте судьба свела меня с последним оставшимся в живых узником Сухановской тюрьмы Семёном Самуиловичем Виленским. Этот замечательный человек, «колымчанин», собирал и издавал, по возможности (а практически – без возможностей), мемуары «сидельцев», «лагерников», «ссыльных».
Так вот, в его комнате стояли шкафы, от пола до потолка, вдоль всей стены. И на всех полках – рукописи.
Однажды он показал мне рукой на эти шкафы и сказал:
– Вот, смотри. Эти три шкафа и половина четвёртого – тут о том, какой следователь зверь и дурак, а я – умный, стойкий и храбрый. А вот тут, эти три полки, – тут, понимаешь, правда… Вот эти бы издать, хотя бы половину…
Вера
«Наружной» веры в нашей семье не существовало. Все – атеисты. Мама – коммунист, историю преподаёт. И обществоведение. Ни папа, ни бабушка религиозных речей не ведут.
Только на Пасху приходит тётя Лиза. Вроде как – к бабушке. Тётя Лиза – двоюродная сестра моего отца, дочь бабушкиной сестры. Вернулась из Германии, куда её, ещё совсем девчонкой, угоняли вместе с мамой, бабушкиной сестрой.
Тётя Лиза приносит кулич и крашеные яички.
Под большой тайной бабушка даёт мне попробовать подсохшего кулича и яичко с помятой скорлупой и белком, окрашенным в розовый цвет.
– Христос Воскресе, – вздыхает бабушка.
Я молчу.
– Говори: «Воистину Воскресе!»
– Зачем?
– Так надо.
Если бы я не любила бабушку – ни за что бы не сказала. Я упрямая. Родители мной недовольны. Я нарушаю дисциплину, не слушаюсь, грубо отвечаю. И вообще.
– Воистину Воскресе!
– Ну, беги!
Это сейчас я понимаю, что любила бабушку, и потому…
А тогда… На уровне рефлекса. Когда грубить, кому грубить, что повторять, а что – ни за что…
Один раз… Может, перед школой, а может, классе в первом.
Мы с девчонками со двора пошли в церковь. Просто так, в будний день, днём. Конечно же летом. Поглазеть.
Потому что всё запретное – манит.
В церкви никого не оказалось. Даже «дежурная бабушка» куда-то отлучилась. Только таинственные церковные своды, полумрак, запахи и луч солнца из-под купола. И мы, загорелые местные девчонки.
Ух, как сердце стучало, когда мы разбрелись по храму. Здорово как!
А кто самый упрямый или самый «отчаянный»? Танька.
То есть я.
И вот я по лесенке поднимаюсь и прямо в открытые врата. Это теперь я знаю, что это «врата». Тогда я просто шла на свет. На сияющую красоту. Видимо, дело было после Пасхи – врата оставались открытыми.
И вот тут появились «бабушки». Сразу две. И кричат мне:
– Назад, назад! Нельзя! Тебе туда нельзя!
Конечно, я сразу выбежала. И меня, и всех девчонок быстренько прогнали чуть ли не пинками. Обозвали «богохульницами» и всякими другими словами. А мне и подзатыльник отвесили.
Но я – там была. В алтаре.
Куда женщинам входить запрещено. Только монахиням.
У кого только я потом ни спрашивала, что бы это могло означать для меня, – все говорили по-разному. В том числе и священники.
Начиная с того, что я буду за это жестоко наказана (о чём я вспоминала, когда смертельно болела), до того, что это был особый знак: я свяжу свою жизнь с церковью.
Скорее всего, и то, и другое мнение верно.
Но чаще всего мне говорили что-то вроде: «Не заморачивайся».
Третьему мнению я всегда кивала, поддакивала – верила… и не верила.
Отступление от семи лет.
В 14 лет я тяжело заболела.
Мама со смущением рассказала мне, что просила кого-то «за меня свечку в церкви поставить». Для мамы это было, наверно, подвигом.
– А этот дурак, дядя Ваня (верующий муж папиной сестры тёти Лизы), говорил, что ты заболела потому, что мы Бога забыли и в церковь не ходим!
Дядя Ваня – серб по национальности, в церковь ходил и тётю Лизу за собой водил. Был он человеком простым, необразованным.