Я уже понял весь расклад, и куда он клонит. Эта лодчонка, как доказательство всех тех небывалых слухов, что ходят обо мне по городу. Она словно убеждает, что вложиться в меня можно и нужно, что возможно у меня в запасе еще не одно такое чудо. За этим они и пришли сюда. Глянуть еще раз и еще раз удостовериться, что перед ними не волшебство какое, а дело рук человеческих. Их манит реальность будущей прибыли, но и останавливает не менее реальная опасность попасть в просак.

Все эти мысли читаются на мрачном челе замолчавшего тысяцкого, но я тоже молчу и жду, что же он выберет. Мой взгляд давит на боярина, и тот, резко оборвав тишину, заканчивает свою мысль.

— Так вот что, наместник, я тебе скажу. Ежели ты свой прошлый долг погасишь, то мы с Алтыном готовы обсудить наше с тобой товарищество.

Перевожу взгляд с одного на другого и держу паузу. Мне надо подумать. Урожай собран, и зерно у меня есть, но планы на него у меня были другие. Мыслилось мне сначала его продать, а долг вернуть уже серебром, но по прежней цене. Если же я отдам зерно сейчас, то на продажу у меня ничего не останется. Они, конечно, в своем праве. Я обещал расплатиться осенью, и вот она осень пришла. Нужно держать слово, но делать этого мне очень не хочется.

Неожиданно в голове появляется мысль, как выйти из положения с выгодой для всех, и я неспешно, словно бы обдумывая, озвучиваю его.

— Хорошо! Я готов вернуть долг с процентами, как договаривались, но…

Замолкаю, и Лугота раздраженно не сдерживается.

— Что опять?! До чего же ты скользкий тип, фрязин!

Мне всю жизнь до этого говорили, что я слишком добрый и доверчивый, так что воспринимаю последнюю фразу как комплимент и продолжаю свою мысль.

— Я верну ваши тридцать и плюс проценты, еще семь мешков, как мой вклад в наше общее предприятие. Ты, Лугота, их примешь и всех кредиторов успокоишь, но раздавать не будешь. Все вернем после зимних торгов. Я брал его по цене четверть гривны за два пуда, но если все получится как надо, то на ярмарке мы продадим его по пол гривны за пуд. Эту разницу я считаю мы должны поделить поровну между мной и моими заимодавцами. Так я думаю, будет справедливо.

Переглянувшись с купцом, Лугота неодобрительно покачал головой.

— Многим это не понравится. Ты брал зерном и обещал вернуть зерном, а сейчас меняешь правила на ходу. Нехорошо!

На такую предъяву я уже нашел ответ.

— Я не только эти правила меняю. Как ты, наверное, заметил, новая цена вообще зависит от смены правил. Грядут перемены, тысяцкий Твери. — Глядя ему прямо в глаза, протягиваю открытую ладонь. — И тут либо ты со мной вместе будешь строить великое будущее города Твери, либо навсегда останешься старостой этой забытой богом деревушки.

Почти черные прищуренные глаза держат меня под прицелом слишком долго, и моя рука продолжает висеть в пустоте. Я уже начинаю подумывать, что опять ошибся, но тут громадная пятерня тысяцкого сжимает мою ладонь, и над самом ухом звучит его голос.

— Постарайся, чтобы мне не пришлось жалеть об этом дне.

Низкий частокол кремля на холме, давящее серое небо, а вдоль укатанной зимней дороги немногочисленные избы посада.

«Вот такая она ныне Москва».

Усмехаясь про себя, шагаю вслед за Куранбасой к крайней избе с покатой соломенной крышей. Половец распахивает дверь, и из нутра по носу сразу же бьет вонью гнилой соломы. Сбиваю с валенок снег и вхожу в вонючий теплый закуток сеней, так называемой веранды в русской избе.

«Плевать! — С радостью захлопываю дверь. — Главное — тепло, и нет этого поганого пронизывающего ветра».

К не самым приятным запахам, преследующим меня повсюду в этом времени, я уже привык. Как показала практика, это не великая проблема. Когда ты можешь самым банальным образом замерзнуть насмерть, тепло, какое бы оно не было вонючее, для тебя во сто крат желанней.

Мы здесь уже почти две недели. Приехали в самом начале декабря, сразу же как установился санный путь и начался подвоз хлеба с Низовских земель. В кремль не полезли, там и без нас тесно, остановились в крайней избе на посаде. Тут как раз сходятся дорога с востока, из Владимира, с трактом на юг-запад, на Брянск и Черниговщину.

Хлеб идет в основном большими обозами по десять-пятнадцать саней с охраной, ибо и в мирные времена на дорогах Русских неспокойно, а ныне и подавно. Хотя иногда встречаются смельчаки, едущие самостоятельно на одних дровнях, так называемых крестьянских санях. Но все равно и тем и другим мимо меня не проехать, ибо дороги только две, и обе проходят мимо нашей избы.

Другие приезжие купцы, как и мы, не хотят платить лишнего и предпочитают жить здесь в слободе, а не в кремле. Либо ночуют где-то поблизости и двигаются дальше на Тверь, либо распродают свой товар здесь же на московском посаде. Тем более, что купить есть кому. Кроме нас здесь еще пара новгородских купцов, торговый гости из Пскова, интендант епископа Дерптского, да представитель торговых домов Любека из Риги. Кто-то из них представляет крупных оптовиков, желающих сэкономить, а кто-то просто пытается урвать свой гешефт так же, как и мы. Купить подешевле, а потом впарить подороже на Тверской ярмарке.