Дела поначалу пошли лучше некуда. Уже минут через десять Щенко поднял степняков на борьбу с жидомасонами, узкоглазые дети природы кинулись седлать коней и вострить сабли. Увы, еще через пару минут обнаружилось, что простодушные половцы полагали, будто жидомасоны – это еще одно матерное наименование их извечных недругов, степных же печенегов. Поняв свою ошибку, половцы расседлали коней, отложили недовостренные сабли и наотрез отказались ловить по степям кого-то вовсе им неизвестного.

Спьяну Щенко обозвал их просионистским элементом. Смысла половцы не поняли, но по тону гостя догадались, что их отнюдь не навеличивают. Поскольку особа гостя священна и неприкосновенна, они дождались, пока Щенко выйдет по нужде за пределы кочевья, где он, согласно степным законам, был уже не гость, а так себе, непонятно кто. После чего навалились скопом и чувствительно отколошматили. Хотели еще и попинать, но хан Кончак был в тот день добр и потому великодушно махнул рукой:

– Тохта! [2] Пусть эта кусливая собака уходит своими ногами…

Ободранный и злющий, Щенко кое-как сориентировался по звездам и побрел в сторону Киева – где гуся украдет, где на мельнице молочка выпросит, где ограбит одинокого купца. Пролезши в вышеупомянутую дыру в заплоте, он воспрянул душой, умилился мысленно: «Киев! Матерь городов! И ни единого тебе хохла!» И пошел по граду Киеву, гадая, с чего же начинать свою благородную миссию.

Судьба его обнаружилась вскоре – в облике верзилы в дорогом парчовом охабне, сидевшего при поленнице и явственно маявшегося с дикого похмелья.

Собрав в уме скудные запасы древнерусского, Щенко, не теряя времени, вопросил:

– Одначе, мужик, торгуют ли у вас пивом зело?

– Зело, – грустно ответствовал сидящий. – Только пиво у нас одни немчины с фрязинами лакают, а мы медовуху гоним. И не мужик я тебе вовсе, а Владимир, князь стольно-киевский…

– Иди ты! – изумился Щенко.

– Святой истинный крест, – сказал князь, перекрестившись. – Сижу вот, с похмелья маюсь. Во дворец возвращаться невместно – там бабка, княгиня Ольга, с посохом сторожит. Сурова старуха. Боязно. Напился вчера, византийского императора с дрекольем искал, и в кармане ни гривны, все вчера просадили…

– Момент! – рявкнул Щенко, обретя конкретную цель.

Человек многоопытный – бывший прапорщик! – он мигом стащил с князя охабень, променял за углом у сарацинского торгового человека на ведро медовухи, а мимоходом стащил с подоконника ближайшей избенки вяленую воблу.

Понемногу легчало. Князь Владимир, удобно разметавшись на муравушке, отошел настолько, что философски вопросил:

– А вот интересно, отчего это – ежели вчера перепьешь, назавтра голова раскалывается?

– Это все жиды, – сурово растолковал Щенко. – Иудеи и прочие масоны. Они, мерзавцы, в нашу славянскую медовуху всякую дрянь подливают.

– Неужто?! – озарился князь. – То-то я гляжу: как пару ведрышек опрокинешь, и голова будто не своя, и во рту такое… Они?

– Они, – заверил Щенко. – Так и подливают. Ночкой темною.

– Так-так-так… – задумался князь. – А вот давеча я в супе таракана выловил… Неуж они?

– Они, – кивнул Щенко.

– А третьего дня кура петухом кричала…

– Они! – решительно оборвал Щенко. – Княже, нужно с этим со всем бороться, и незамедлительно. Газету, скажем, основать…

– Хорошо сказать – газету, – понурился князь. – Средневековье ж на дворе. Где я понимающего человека найду?

– А я тебе что – хрен собачий? – даже обиделся Щенко. – Ты уж только благослови…

– Благословляю, – кивнул рассолодевший князь, грустно заглянув в опустевшее ведро.

Щенко моментально снял с него серебряный пояс, сбегал за угол, нашел давешнего сарацина и вернулся с полнехоньким ведром. Кружки со звяком соприкоснулись:

– За газету! Бей иудея!

…И такие уж шутки шутила нынче судьба, что в тот самый миг на улице показался облезлый пыльный верблюд, на коем неуклюже восседал Ферапонтыч, усталый, но, в общем, полный желания приспособить свои таланты на службу данному историческом отрезку.

Путь его в Киев был тоже нелегок. Сначала попавшиеся на пути разбойнички из племени чуди белоглазой избавили времяпроходца от лишней одежонки, как он ни доказывал, что исстари был борцом за независимость и суверенитет Прибалтики. Чудь белоглазая таких слов не знала вовсе, зато штиблеты содрала охотно.

Ферапонтыч двинулся дальше, завернувшись в сноп. На большой дороге попался невеликий арабский караван, шедший то ли из варяг в греки, то ли наоборот. Поскольку снимать с него было больше и нечего, Ферапонтыч бесстрашно припустил навстречу, вопя:

– Помогите демократу! Антиперестроечные силы в лице…

– Шайтан! – испуганно охнул караван-баши. – Чернокнижник! Заклятья говорит, гуль!

Арабы припустили прочь, потеряв впопыхах самого ледащенького верблюда. Не без труда на него взобравшись, Ферапонтыч потрусил в сторону Киева.

Киевляне на улице встретили его радушно. Они бежали следом, восклицая:

– Скоморох приехал! Фокус-покус казать зачнет!

Однако никаких фокусов от гостя не дождались. Притормозив верблюда, он оглядел растущую толпу и вопросил: