За домом Кати был небольшой пустырь, который жители дома использовали под небольшие огородики. Чтобы как говорится, зелень была к столу. Огораживать их было нельзя, поэтому сажали плодовые кустарники. Смородина, малина, войлочная вишня и жимолость в основном.

А ещё эти кусты прикрывали подвальные окна. В одно из таких окошек, самое крайнее и к счастью оказавшееся открытым, я и залезла. Дом был невысоким, но длинным. Целых семь подъездов. И попав в подвал неважно, в какой части дома, можно было подняться по широкой и надёжной лестнице в любой подъезд. Так строили специально. Потому что рядом горы и могли быть оползни и обвалы, или землетрясения. И если один из подъездов завалит, его жители смогут спастись, выйдя через подвал в другой подъезд.

Катина семья жила на первом этаже, прям первая квартира от выхода из подвала. Я замерла, набираясь смелости, прежде чем постучать. И всё равно стук вышел каким-то неуверенным. Однако дверь открылась. Катя окинула меня взглядом и без слов затянула в квартиру.

– Мирька!
– попыталась обнять она меня.

– Я грязная и от меня воняет, - остановила её я.

– Мириам!
– строгим голосом ответила Катя.
– В тот день, когда грязь и запах помешают мне обнять единственную подругу, я перестану себя уважать!

Глава 4.

– Давай помогу?
– предложила мне помощь Катя, отправляя меня в ванну.

– Кать... Я сама.
– От мысли, что нужно раздеваться перед кем-то и тем более, что кто-то ко мне прикоснётся, меня замутило.

– Понятно, - тихо сказала Катя, быстро отводя глаза от моих рук с синяками от уколов.
– Подожди тогда, я вещи сразу принесу и полотенца. И... У мамы в аптечке есть специальная таблетка...

– Говори уже прямо, - заметила я, что Катя тщательно подбирает слова.
– Слова мне вреда точно не причинят.

– Это экстренная контрацепция. Если тебе нужно.
– Резко закончила подруга.

– Несколько дней назад у меня начались эти дни, - разговаривать о таких вещах было неловко даже с подругой.
– Но очень странно, на пару дней... И меня не оставили в покое на эти дни... Неси, Катюш.

– Ты задумалась, Мирь.
– Сочувствующе посмотрела на меня Катя.

– Кать...
– то, что я собиралась сказать, меня убивало. Что-то ощутимо рвалось внутри и грозило сломать меня. Но я заставила эти слова прозвучать.
– Я была с мужчиной. И не с одним. Не по своей воле, но это не имеет значения. И возможно, что я... Я могу быть беременной. Даже уже может несколько дней. Только... Мне кололи наркотики, Кать. Помнишь, в школе нам подробно рассказывали о последствиях, даже если мать в прошлом была зависимой? А если во время беременности? Да и вспомни о подработке твоей мамы. Я не хочу такой судьбы своему ребёнку. Нет.

Мама Кати, Алла Геннадьевна, была логопедом. И когда ей предложили приезжать пару-тройку раз в неделю в небольшой интернат в паре часов езды от нашего городка, она охотно согласилась. Сына и дочь она тянула одна. Только та самая тётя, к которой она сейчас уехала, слала посылки и небольшие переводы. Семьи её бывших мужей с детьми связей не поддерживали и не искали. А сами мужья...

– Алименты? Нет, в моей энциклопедии животных такого зверя нет.
– Говорила она.

А тут нагрузка вроде небольшая, а доплата очень хорошая. Ездила туда мама Кати два года. И каждый раз приезжала разбитая и словно выжатая. Один раз мы вот точно как я сейчас пробрались с Катей через подвал к ней домой. Её мама была дома. Одна. На кухне на столе стояла бутылка вина. Это был единственный раз, когда я видела всегда строгую, уверенную в себе Аллу Геннадьевну такой. Возможно из-за алкоголя, но она была очень откровенна.

Дети, с которыми она работали, были отказниками. Все, по причине здоровья.

– Гуляют, развлекаются, пьют, торчат на всякой дряни! А потом рожают, награждая неповинного ребёнка всеми последствиями своего кайфа, и бросают. А он мучайся. Никому не нужный.
– Она долго говорила. С болью, с отчаянием, со злостью на этот мир. А мы слушали, боясь шевельнуться.

В тот день умер один из тех, с кем мама Кати ездила заниматься. Про него было точно известно, что мать была наркоманкой. Из тех, кто превращал в дозу всё что угодно. Его маленькое сердце не выдержало тех мучений, что он терпел всю свою недолгую жизнь. У того ребенка было ДЦП, и он почти не разговаривал. И сама Алла Геннадьевна в тот день призналась, что занималась с ним, только чтобы ребёнок видел к себе внимание.

Возможно, образ жизни матери к болезни ребёнка никакого отношения не имел. Но в моём понимании эти вещи связались навсегда.

Поэтому ту таблетку я проглотила без колебаний. Ребёнок, это огромный дар судьбы, и обрекать его на горе и болезни ещё до рождения, я считала преступлением против святого.

– Мирька, ты только не дури, хорошо?
– обняла меня Катя.
– Помнишь, как мы с тобой весной сбежали со своих занятий, и пошли гулять? И картинку в кафе помнишь? Даже если вас съели, у вас как минимум два выхода!

– Помню, - через силу улыбнулась я.
– Кать, у тебя никакого конверта нет? Мне бы вот этот диск сохранить. А так я его или сломаю, или поцарапаю.

– Сейчас найду. Мойся пока.
– Вышла из ванной подруга.

Вымывшись и переодевшись, я вышла и сразу повернула на кухню. Катюшка всегда любила вкусно поесть. И будущую профессию себе выбрала к кухне поближе.

– Давай, сейчас куриного суфле с яичной вермишелью. И вроде не тяжело будет, и поешь. А диск свой положи в обложку. Вон на столе лежит. У мамы их столько, что она и не заметит пропажи, тем более, что это из стопки "зря купила".- Щебетала Катя, крутясь между плитой и столом.