У меня путались мысли. Что за Сибирская губерния? Это розыгрыш? А где тогда большое озеро? Чёрт! Я точно помню, как тонул, а затем выплыл к ближайшему берегу. Ну, не переместился же я в пространстве, честное слово! Ужасная фантазия озарила мой разум: а что если, эта мистическая воронка затянула меня в одном месте, а выпустила в другом? Ведь я же находился несколько секунд под водой! В юности что-то читал о различных фантастических местах, которые, якобы существуют на Земле, но, конечно, не верил в это…

– Батюшка, погляди, Тиша едет, – радостно прервал мои тяжёлые спутанные мысли помещик и указал на приближающегося мужика, правящего лошадью запряженной в летнюю карету.

– Эгей! Тихон! Сюда!

Дворянин велел Тихону скинуть сапоги и отдать мне. Тот, ровесник своего господина, мигом повиновался, оставшись босиком.

Надевая чужую обувь, я чувствовал себя точно в бреду.

– В пору ли? У Тихона нога большая.

– Почти. А год какой сейчас? – догадался спросить я у барина.

– Али ты не в себе, батюшка? – удивился тот, – 1717 от рождества Христова.

Очумелые глаза, уставившиеся на него, похоже, породили в нём сомнения в моей адекватности.

– Видно, дурно тебе, голубчик… Пойдём, пойдём, сейчас наливочки выпьешь и полегчает… Тихон, помоги Александру Петровичу в калымагу взобраться.

– Да я ведь вина привёз, – вспомнил Тихон.

– Так наливай! Не видишь, удар с Александром Петровичем! Видно, много ценного в платье было, а, может, и проезжую грамоту там держал. Ох, тати злодействуют…

Выпив вина, я сел в открытую повозку. Рядом разместился барин. Тихон ловко взобрался на козлы.

Пока мы ехали я не вымолвил ни слова, так был потрясён происходящим. Уж не сошёл ли с ума? Да уж слишком всё последовательно и разумно для картинки в глазах сумасшедшего!

Зато мой приятель говорил без умолку и такими анахронизмами, что я едва мог уловить их смысл. То, что я излагаю здесь, во многом уже переведено моей памятью на современный мне русский язык. Хотя в те несколько минут я практически не слушал, только пил вино, которое новый знакомец мне всё подливал в витиеватый металлический кубок и которое постоянно выплёскивалось на немыслимых дорожных колдобинах.

Когда мы подъехали к барскому дому, я уже порядком захмелел и (как это называлось в моё родное время), отпустил ситуацию…

Дворянская усадьба располагалась на небольшой возвышенности и была обнесена забором, длинные и широкие доски которого были приколочены к столбам не вертикально, а горизонтально. Дом был бревенчатый, большой, двухэтажный с балконом над широким крыльцом. Позади дома был разбит сад с плодовыми деревьями, с правой стороны ровным рядом стояли хозяйственные постройки: конюшня, амбар, сараи, колодец…

На крыльце вальяжно сидели мужчина и женщина в простых русских одеждах (похоже, слуги), которые, завидев приближение, нашей кареты, раболепно вскочили на ноги и поспешили в разные стороны: мужчина нам навстречу, а женщина – в дом.

– Батюшка барин, – подошёл к калымаге человек, – Видать, с гостем пожаловали?

– С гостем, Назарка. Спаситель мой – аще не он, сгинул бы твой барин, – ответил Михайло Васильевич и тут же крикнул, – Окна отчего затворены? Жару-то уж нет!

– Матрёна отворять побегла, – лениво пояснил Назарка и живо добавил, – Как же сгинул-то?

Мы прошли в дом под красочные пояснения барина вперемежку с распоряжениями подавать на стол, нести наливки, звать Агафью, Ефимью, в сенях убрать…

Пока слуги хлопотали у огромного стола, за которым мы уселись, а господин отдавал приказания, появился Тихон с чистой рубахой и штанами и помог мне одеться, я же, как во сне, рассматривал столовую. То была большая просторная комната с высокими потолками, стены обиты плотной светло-зелёной материей, в углу стояла большая печь выложенная зелёной плиткой с изразцами, в другом углу – огромный металлический сундук, по стенам – окна с поднятыми вверх стеклами (сверху были видны их рамы). Вдоль стен располагались широкие и длинные массивные скамьи. Мы сидели на добротных больших деревянных стульях. То и дело жужжали над лицом комары и мухи.

Огромный широкий стол посредине комнаты очень быстро заполнился яствами: мясо необычного вкуса, каши, уха, пироги и лепёшки, наливок сортов пять… Ели мы из серебряной посуды.

Михайло Васильевич без умолку рассказывал мне о своей жизни, о покойных родителях, об умершей сестре, о битвах со свеями и баталии на Неве близ Криворучья, в которой он был серьёзно ранен и потому отправлен на излечение в «гошпиталь», где снова едва не отдал Богу душу, а затем был отпущен в вотчину за негодностью к военной службе. Из его долгого и, судя по увлечённости повествованием, прелюбопытнейшего рассказа я понял довольно мало, поскольку у меня неизменно создавалось впечатление, что объясняется хозяин дома на иностранном языке, мой же, размякший от алкоголя мозг отказывался сосредотачиваться и думать.