В должное время они поднимаются к верху расселины и останавливаются, чтобы перевести дыхание. Но ненадолго, а потом продолжают идти по тропе по ровной поверхности; они по-прежнему идут вдоль ручейка, который вьется сквозь заросли деревьев и кустов.

Примерно через двести ярдов от головы ущелья они выходят на открытое место, и мексиканец восклицает:

– El ojo de Agua!

Выражение El ojo de Agua [20] – мексиканское название источника или ключа; Генри Трессилиану не нужно это объяснять, потому что он уже знаком с этим поэтическим описанием. И сейчас видит всего в нескольких шагах перед собой сам источник, журчащий в небольшом круглом каменном бассейне и посылающий поток, который питает озеро внизу.

Через мгновение они на краю бассейна, в котором вода прозрачная, как хрусталь, и гамбусино, достав сосуд для питья, изготовленный из коровьего рога, говорит:

– Не могу не выпить, хотя вчера вечером выпил много галлонов. После такого долгого периода ограничений кажется, что никогда не напьешься.

Заполнив рог и почти немедленно осушив его, он восклицает:

– Delicioso! [21] .

Его спутник тоже пьет, но из серебряной чашки; сосуды из этого металла и даже из золота не редкость у владельцев шахт в Соноре.

Они собираются идти дальше, когда видят на краю открытого места стаю больших птиц. Они только что вышли из чащи и неторопливо похаживают между кустами, время от времени опуская клювы к земле, короче, кормясь, как индейки на пастбище. Потому что это и есть индейки, что подтверждают слова мексиканца:

– Los guajalotes!

Они так похожи на домашних птиц, хотя с более изящными фигурами и во всех отношениях прекрасней их, что Генри Трессилиан без труда узнает предков обычных индеек. Во главе стаи старый индюк крупнее остальных, он гордо расхаживает в своем сверкающем оперении, которое под лучами солнца кажется радужным. Он выглядит султаном, окруженным султаншами: в стае много молодых самок, недавно вылупившихся и внешне очень отличающихся от старого самца.

Неожиданно величественный сатрап поднимает голову, изгибает шею и издает сигнал тревоги. Слишком поздно. «Бах – бах!» из двустволки, одновременно более громкий выстрел из ружья, и султан и три его спутницы лежат на земле, а остальные птицы убегают с криками ужаса и хлопаньем крыльев, громким, как шум молотилки.

– Неплохое начало, – негромко говорит гамбусино, когда они стоят над дичью. – Не так ли, сеньорито?

– Точно, – отвечает молодой англичанин, радуясь добыче. – Но что нам с ними делать? Мы не можем нести их всю дорогу.

– Конечно, не можем, – отвечает мексиканец. – Это и не нужно. Пусть лежат до нашего возвращения. Но нет, – поправляется он. – Это не подходит. Здесь точно есть волки – несомненно, койоты, если не другие виды, – и, вернувшись, мы можем найти только перья. Надо их подвесить, чтобы до них не дотянулись.

На то, чтобы подвесить птиц, уходит несколько минут. Одну ногу прокалывают, во второй обнажают сухожилие и создают петлю: потом птицу поднимают и подвешивают на высокой питахайе.

– Идем дальше, – говорит гамбусино, когда перезарядили ружья. – Будем надеяться, что встретим четвероногую дичь, достаточно большую, чтобы у всех был кусок свежего мяса на обед. Наверно, придется много пройти, прежде чем встретим что-нибудь такое: наши выстрелы могли разогнать птицу и зверей, все они убежали на дальнюю часть месы. Но я хочу идти прямо туда, мучачо, по причине, которую еще не сообщал тебе.

Эти слова гамбусино произносит с тревожным выражением на лице, и Генри Трессилиан подозревает, что у его спутника на уме есть еще что-то, кроме дичи. Он еще до выхода из лагеря заметил, что мексиканец кажется более возбужденным, чем обычно; он как будто очень торопится выходить. Несомненно, он намекает на причину этого, но что это, молодой англичанин не может догадаться.

– Могу я сейчас узнать причину? – спрашивает он, заметив серьезное выражение лица спутника.

– Конечно, можешь и узнаешь, – охотно отвечает мексиканец. – Я сказал бы тебе и остальным раньше, но сам не был уверен, и мне не хотелось без основательной причины поднимать в лагере тревогу. Надеюсь, такой причины по-прежнему нет. Возможно, это не был дым.

– Дым! Какой дым?

– Который я увидел вчера вечером после того, как мы пришли на берег озера. Может, мне только показалось.

– Где?

– На северо-востоке, очень далеко.

– Но если это был дым, что он может означать?

– В этой части мира очень многое. Он может означать опасность, даже смерть.

– Ты меня удивляешь, сеньор Висенте. Как дым может это означать?

– В этом нет никакой загадки, мучачо. Там, где дым, должен быть огонь, костер. А вокруг костра здесь в лланос могут сидеть индейцы. Теперь понимаешь, о какой опасности я говорю?

– Понимаю. Но я считал, что в этой части страны нет других индейцев, кроме опата, а они христиане и живут в поселках.

– Все это верно. Но поселки опата далеко отсюда и в другом направлении – прямо противоположном. Если это был дым, то костер разожгли не опата, но люди, которые похожи на них только цветом кожи. Они тоже индейцы.

– Какие это могут быть индейцы?

– Апачи.

– Действительно, если они по соседству, это очень опасно. – Молодой англичанин достаточно долго прожил в Соноре, чтобы знать об этих свирепых дикарях. – Надеюсь, это не они, – доверчиво и с опасением добавляет он и думает о тех, кто внизу.