У меня же сработал рефлекс – быстро двигаться под обстрелом, не давая противнику прицелиться, и искать укрытие, иначе не выживешь.

Рванул я в сторону вовремя. Прозвучал еще один выстрел, и я засек в темноте вспышку. Били со стороны сгоревших три года назад и с того времени все готовящихся под снос бывших нэпманских овощных складов.

В моей руке уже чернел наган. Я навскидку выстрелил в сторону противника. Понятное дело, ни в кого не попал – расстояние под сто метров, тут мой револьвер бесполезен, а в меня били из винтовки.

Из особняка выскочил часовой. Надо отдать ему должное, сориентировался он быстро и тут же начал палить из «мосинки» в сторону развалин. Оттуда не отвечали.

Кривой удирал вполне бодро, немножко прихрамывая.

– Стоять! – заорал я и нажал на спусковой крючок.

До него уже было далеко. Но, кажется, я попал. Во всяком случае Кривой притормозил, схватился за ногу. Но тут же припустил еще быстрее и нырнул за покосившийся забор складов. Шустрый, сволочь. И быстрый, как спортсмен-легкоатлет. Но жизнь заставит – еще и не так разбежишься.

Из особняка выскочили мои коллеги с оружием.

– Вперед! – азартно крикнул Горец, душа которого рвалась на лихую сечу.

– Стоять! Все в дом! – охолонил я соратников.

Лезть в темноту в развалины, где и днем черт ногу сломит, – это сильно сомнительный план. Хотя я и был уверен, что нападавшие улепетывают со всех ног, но это только мои предположения. Может, они выманивали нас и подготовили сюрприз. Тем более для полноценной блокировки местности наших сил явно не хватало.

Так что мне оставалось только накручивать диск телефона и орать в трубку: «Нападение на спецгруппу ОГПУ».

Через четверть часа появился грузовик с бойцами отдельного полка войск ОГПУ, дислоцировавшегося в городе. Прибыл на своей легковушке с откидным верхом и сам его командир по фамилии Шалашов, бравый, с орденом Красного Знамени на груди и шикарными буденновскими усами на лице.

Надо отдать ему должное, ситуацию он оценил моментально. Умело организовал блокирование и прочесывание местности, правда перед этим честно объявив:

– Только там никого нет! Они давно по щелям разбежались, как кухонные тараканы.

Бойцы рассредоточились, а Шалашов, еще раз расспросив меня о происшедшем, ненадолго задумался. А потом отметил:

– Похоже, за тобой приходили, уполномоченный. Может, придут снова. Так что усилить надо охрану вашего дворца. Одного балбеса с ружьем на воротах явно недостаточно.

– Почему балбеса? – возразил я. – Ваш боец отважно показал себя.

– Объявим благодарность, – кивнул комполка. – А ты поостерегись. И подумай на досуге, почему именно тебя хотели пристрелить. Чем и кому ты помешал?

– У нас работа такая – всем мешать.

– Но чтобы засаду устраивать – это ты кого-то или хорошо обидел, или кто-то тебя сильно боится.

Тут меня будто обдало ушатом холодной воды. За этой суетой и стрельбой я упустил нечто важное. Я застыл и уставился вдаль. И, к ужасу своему, различил, как на севере города вздымается зарево.

Шалашов обернулся и посмотрел в ту же сторону. Недовольно произнес:

– Что за ночь! Похоже, там пожар.

– Похоже, – кивнул я. – Доскочим туда?

– Ты еще и пожарный? – усмехнулся командир полка.

– Да есть одно опасение. Это очень важно.

– Ну если важно, тогда прошу пожаловать на борт, – кивнул командир полка в сторону своей машины.

Опасения мои оказались верными. Когда мы подкатили к месту пожарища в районе недалеко от речного порта, там суетился окрестный народ и стояла пожарная машина, поливавшая водой остов деревянного длинного здания, от которого остались одни головешки.

И что это за здание – я знал отлично. Это был филиал городского архива. Тот самый, где последние дни безвылазно провел Симонян, выкапывая в документах что-то очень нам нужное.

Сердце мое болезненно сжалось. Эх, не дай бог… Хотелось надеяться на лучшее, но вот только уверен я был в худшем…

Огонь. Стихия, которая все сметает, уничтожает и обнуляет. Сгорело здание архива. Сгорели документы по продзаготовкам. И сгорел Федя Симонян.

На пепелище нашли обгоревшее тело. Впрочем, обгоревшее не настолько, чтобы не опознать в нем ревизора. И достаточно уцелевшее, чтобы не только установить причину смерти, но и характер, количество проникающих колото-резаных ран.