Николас Данилофф Честер, Вермонт, 1988

Все началось довольно спокойно. Утром в воскресенье 24 августа 1986 года моя жена Руфь и я сидели на кухне нашей квартиры в Москве, пили кофе и слушали восьмичасовые новости по Би-би-си. День обещал быть хорошим. Мы открыли дверь на балкон, и вместе с теплым воздухом к нам на шестой этаж тут же ворвался шум Ленинского проспекта.

Я настраивал свой коротковолновый приемник, пытаясь лучше расслышать типично британский голос, проглатывающий окончания слов. И вот минуту спустя услышал сообщение диктора об аресте в Нью-Йорке советского сотрудника ООН по обвинению в шпионаже. Он назвал имя задержанного, но я не расслышал его, потому что в эту минуту залаял Зевс, наш бело-коричневый фокстерьер.

Сообщение из Нью-Йорка меня слегка встревожило. Я вспомнил, что в прошлом, когда власти США арестовывали советских граждан, Советский Союз быстро предпринимал подобные же действия в отношении американцев. Я также знал о случаях из практики КГБ, когда принимались меры против корреспондента, ученого или бизнесмена по истечении срока его работы, обычно если его преемник уже прибыл на место. Таким образом КГБ мог нанести удар, не вызывая ответных мер. Дипломатические осложнения сводились до минимума, а новый человек в Москве уже был должным образом напуган.

Я знал все это. Тем не менее, новость об аресте и его возможных последствиях быстро отступили на задний план. После пяти лет работы в Москве, где я возглавлял бюро журнала "Юнайтед Стейтс Ньюс энд Уорлд Рипорт", я, наконец, возвращался домой. Через неделю, после того как я упакую все вещи и введу в курс дела своего преемника Джеффа Тримбла, Руфь и я отправимся на три недели в путешествие по Советскому Союзу. Я собирал материалы о жизни и деятельности моего прапрадеда, и мы хотели своими глазами увидеть как можно больше мест, связанных с ним. После поездки мы должны были вернуться в Москву, оттуда отправиться поездом в Финляндию и затем самолетом в США. Осенью мы переезжали в Вермонт, где я рассчитывал провести год в отпуске, чтобы написать книгу о моем предке.

Мы с нетерпением ожидали возвращения в Америку и в то же время с большой неохотой покидали Советский Союз. Москва стала домом для Руфи, меня и наших двоих детей: 23-летней Миранды, или Мэнди, и 16-летнего Калеба. Они улетали в Штаты сразу по окончании лета, проведенного вместе с нами. У нас появилось много советских друзей, и я задавался вопросом, увидим ли мы их еще когда-нибудь. Я чувствовал, что мне будет очень не хватать интересной, хотя и трудной работы, которой я занимался в столице второй сверхдержавы, сомневался, найду ли я что-либо подобное. Годы, прожитые в Москве, были очень полезными в профессиональном отношении и для Руфи, журналистки, написавшей много статей в американские журналы.

Я провел весь день в офисе, расположенном этажом выше нашей квартиры, разбираясь в своем столе, составляя последние финансовые отчеты и вводя Джеффа в курс дела, объясняя ему тонкости работы журналиста в стране, где на все требуется в два раза больше времени, чем в любом другом месте. Наконец, около девяти вечера я спустился в квартиру и буквально упал на кровать, обессиленный после целого дня напряженной работы.

Через несколько минут раздался телефонный звонок. Калеб снял трубку, ответил и передал ее мне.

— Алло, это Фрунзе. — Голос показался знакомым; это был Миша. Мы его называли "Миша из Фрунзе", чтобы отличать от полдюжины других наших знакомых Миш. Очень немногие из советских людей называют свои фамилии по телефону, так как это облегчает работу подслушивателей КГБ. Вообще, советские знакомые редко называют себя, заставляя вас угадывать, кто с вами разговаривает на том конец провода.

— Где ты? — спросил я. Мне было приятно услышать Мишу, так как я хотел попрощаться с ним и вручить ему несколько книг, которые он просил.

— Я в аэропорту, лечу домой во Фрунзе. Но я прилечу обратно в конце следующей недели и хотел бы увидеться.

— Хорошо, — ответил я с облегчением: мне так не хотелось выходить сегодня вечером. — Позвони мне. У меня есть кое-что для тебя.

Как выяснилось позже, Миша тоже припас для меня нечто…

* *

Впервые я встретил Мишу, Михаила Лузина, четыре с лишним года назад, в марте 1982 года, в ресторане во Фрунзе. Я был тогда по заданию редакции в Киргизии, в Средней Азии в компании с Джимом Галлахером из "Чикаго трибюн". Средняя Азия особенно интересовала журналистов из-за очень высокой рождаемости. Ее население, как ожидалось, должно было превысить население европейской части России к 2000 году. Кроме того, Киргизия расположена рядом с Афганистаном, и мы надеялись узнать, как мусульманское население Советского Союза относится к партизанской войне, ведущейся там уже третий год.

Мы остановились в гостинице "Ала-Тоо" — претенциозном и скучном месте. Вечером в день приезда мы спустились в ресторан поужинать. Здесь было так же, как и в большинстве советских ресторанов, которые посещают иностранцы. Их, имеющих валюту, обслуживали первыми.

Остальные в тот вечер были, по-видимому, местные жители, и я уверен, им пришлось ждать очереди несколько часов, чтобы получить возможность съесть блюда выше среднего качества, потанцевать под музыку грохочущего оркестра и посмотреть на иностранцев, а может быть, и поговорить с ними.