Уже ближе к вечеру, выехав на покатый лысый холм, Семен остановил мотоцикл, дав двигателю остыть, а самим заодно перекусить и полюбоваться видами.

– Ну-ка, миленькая, разомни свои белые ножки, - весело обратился он к жене.
– Оглядим с высоты для нас ещё неведомый Каменный Корж.

Гюзель легко выбралась из коляски: после долгого сидения, сжавшись в комочек / мешали сумки/ , ноги следовало размять. И она, как ребенок, принялась бегать вприпрыжку,

Вокруг, насколько видел глаз, простиралась желтовато-сизая холмистая степь, отдаленно напоминавшая лунный ландшафт. Царило безмолвие. На этих камнях не пахали и не сеяли. Но кое-где в распадках виднелись кусты и на них на фоне серых скалистых пород довольно четко выделялись белые шапки, похожие на морскую пену.

– Никак снег?
– удивилась Гюзель.

– Акация... Уже отцветает.
– Семен вздохнул, словно сожалея, что с приездом они опоздали.

– Это такая акация?

– Она самая... Конечно, горожанке Давлетовой, к тому же москвичке простительно не знать, что это за дерево, а вот врачу Давлетовой увидеть в горячей степи снег...

– Сейчас ты скажешь, что специалисту по лекарственным растениям следует иметь в виду, что в здешних местах последняя декада мая - время белой акации.

– Точно! И как поведал Павел Петрович, на Каменном Корже, кроме этого дерева, другой растительности вроде бы и нет.

– Твой Павел Петрович больше говорил о камнях.

– Почему "мой"? Он так же и твой. И вообще - наш. Наш товарищ.

– Этот "новый русский"?

Она хотела сказать, что он бесцветный, стандартный, что ли. Встретишь такого в Москве, скользнешь по нему взглядом - как по стеклу. Броско лишь одевается. Но теперь и бандиты при галстуках.

Она не стала говорить мужу, что такие деловые вряд ли уделят им должное внимание. Ведь он бизнесмен.

Эту её подспудную мысль уловил не муж Сеня, а капитан Полунин, и не любимой жене, а лейтенанту Давлетовой надо было сказать, что Павел Петрович Ишутин не просто помощник, а штатный агент. И то, что он не показался женщине этаким орлом, болеющим за государственное дело, это же хорошо! Значит, он в глазах обывателя выглядит человеком, любящим деньги, и не больше. И вряд ли кто станет разглядывать, что под шкурой у этого "нового русского".

И уже не как муж, а как начальник Семен мягко напомнил, что Павел Петрович до их прибытия уже многое сделал.

– Что мы знали в Москве о загадочных убийствах на Каменном Корже? Да ровным счетом ничего. Знали, что кто-то умертвил семью Данькиных, кто-то убил капитана милиции, расследовавшего это преступление. А Павел Петрович эту печальную статистику дополнил ещё одним, но весьма важным фактом. На Ростовской трассе нашли мертвым экспедитора каменской автобазы. Итого в этой канве ещё одно убийство.

– А какая тут связь? Где Каменка и где Ростовская трасса?
– заметила Гюзель.

– Вроде никакой, - продолжал Семен.
– Но Павел Петрович эту связь уловил. Он проскочил на ростовскую трассу. Узнал, как был убит экспедитор. Почерк-то один. Как и в Мергеле. И никаких следов насильственной смерти. И еще. Павел Петрович установил, что примерно за неделю до убийства Данькиных этот самый экспедитор побывал в Мергеле. Гостил у Данькина. Когда-то они вместе работали.

– Но есть ли связь между смертью одного и другого?

– И смертью капитана Довбышенко, - напомнил Семен, видя, что Гюзель логику мысли улавливает.
– Да, и убийством капитана Довбышенко, - повторил он.
– Но здесь почерк уже другой, значит, работали другие исполнители. Но связь прямая: Довбышенко вел следствие по делу гибели семьи Данькиных.

Слушая рассуждения Семена и задавая ему вопросы как на диспуте, Гюзель достала бутерброды с колбасой, открыла термос. Отхлебывая обжигающий кофе, Семен вспомнил, как на инструктаже Николай Николаевич Гладков обронил фразу: "Вот уже посылаем людей и в спокойнейший район Юга России". Он тогда сослался на данные Каменского ромВД. В доперестроечные времена здесь совершалось в среднем одно убийство в год. Разбоев не было. Если кому требовались бараны, их обычно обменивали на водку. Разбойничали давно - в гражданскую

войну, но об этом уже мало кто помнит.

В Отечественную войска прошли стороной - здесь не было удобных дорог. Тогда если кто сюда попадал чужой - живым не выбирался. В марте сорок третьего пастухи наткнулись на восемь трупов солдат вермахта. На носилках лежал весь в бинтах мертвец, судя по шинели с меховым воротником - офицер. Как потом оказалось, немцы пробирались из окруженного Сталинграда, несли раненого оберста. В безлюдной степи все они умерли голодной смертью: в котелке пастухи нашли куски вареного кожаного ремня.

Уже не полковник Гладков, а Павел Петрович Ишутин рассказывал, что до войны в этих местах ломали камень и на подводах увозили в областной центр. После войны такой же камень уже ломали в предгорьях Кавказа - там была железная дорога. Поэтому здешние карьеры заглохли.

По прежнему, как и двести и триста лет назад здесь пасли овец и коз. Но нынешние стада уже были не те. Старые пастухи умирали, а молодые, получив паспорт, убегали в город.

И вдруг, в этом спокойнейшем районе Юга России, в течение одного месяца четыре убийства, не считая убийства экспедитора на ростовской трассе!