– Ах нет, я всё-таки дырочка дрожащая у Бога. Инкарнация мотыльком ничем не привлекательней жизни смертного.
– Так считал самый незаметный мотылек из всех, атаковавших когда-либо кокнутые лампы.

Но мы ещё не расстались с садком сумасшедших. Одного вполне благопристойного мелкого жулика (сел за шантаж своей бывшей жены) поместили в изолятор, оттого что он просыпался по ночам и пугал всех страшным: "Ой, тоска какая, какая тоска!" "Так пойди повесься и тебе станет веселей", - резонно советовал ему всамделишный потомок Ерихона, уже не в прошлом, а в настоящем воплощении пострадавший за какие-то мелкие денежные грехи.

Но бедный человек не унимался: "Тоска, тоска какая!" - пел он, и голос был столь щемящ, что у людей и впрямь разрывались сердца, да так всерьез разрывались, что глядишь, могли однажды разорваться по-настоящему.

Ведь и впрямь, тоска такая. Отнимите у человека секс и творчество, и останется тоска, как смирительная рубашка. Теперь пройдемся с этим афоризмом по нашим трем злосчастным камерам, символизирующим театр человеческих воплощений.

Отнимите секс у дворового люда (и всё, что на нем зиждется - семью, брак, "личную жизнь", разврат и творчество), и... где наши собутыльники фальства? Испарились, превратились в моль, в голь перекатную... Опустела камера, потому что стало нечего делать! Тоска... Теперь пройдитесь к поэтам и отберите у них по музе...

Мне статуи в саду

не воскресить,

обратно ближних не заполучить.

В сирой жребия урне

средь дачного хлама

сидела жаба понурая

и чего-то ждала упрямо,

а потом в той же урне сирой

наш прах она поедала

и по-кошачьи выла,

потому что еды было мало.

О, господин Мирабо,

на кого мы похожи

танцуем мы вальс-танго

в обнимочку с шагреневой кожей.

И ужасы сроков, ужасы страхов

нас не тревожат,

а только осталось:

запереться и плакать

в платочек шагреневой кожи.

Энн медитировал о карме мотылька:

прозрачна и легка,

о карма мотылька,

в непрошенный рукав

не выплакаться до колик,

лбом лампы не разбить,

бензином не залить.

Пошли к поэтам! Роман должен быть экзистенциальным, а жизнь крутится как карусель - циклична, двух-лична и кому как обернется: кому спиной станет, кому вообще ничего не покажет, ни спины, ни переда. Итак, сделаем ещё один обход тюрьмы Санто Диего дель Тоска. Тоска, тоска, тоска...

Как? поэты до сих пор в инквизиторской? Ладно, потом разберемся в причинах длительности данного ритуала. Послушаем их, читаю ленту (а поэты перестукивались с дворовыми):

"Подлец, не бери свою жалкую рожу за образец", - советовал, через стенку перестукиваясь, дворовый. "Эй, слушайте, у Энна (это наш гений) украли машинку; он работал на ней день и ночь кончиками пальцев, пальцы страшно чешутся, у него зуд по всему телу, он себя до костей расчешет скоро - острые ногти... Подскажите рецепт". "Выпарьте его хорошенько в баньке, а потом выпорите, приговаривая: ну как, не будешь больше писать, не хочешь? И когда он сознается, что не будет больше, у него пройдет чесотка. А пока можете употребить лягушачью слюну в чернильном настое - писателям помогает". "Однако, воры, всё знают!" - отвечали из парфюмерной. "Слушай, отдай мне нимфу на ночь". "Брось, не получится из тебя Есенин... Все мы - воры, - исповедывался поэт.
– Все мы воры приголгофные, воры распятые. Мы, поэты, крадем у Бога, ибо нет в нас веры живой и набиты мы книжным хламом, а дворовые норовят нам нагадить и украсть кусочек со стола или нимфу..." "Давай кокнем охранника". "А что дальше?" "Что дальше! дальше кокнем начальника". "Да, а что дальше?" "Дальше ещё кого-нибудь кокнем - и нас опять сюда посадят, потом мы посидим здесь с годик, послушаем кукушку на часах, как сыночек местного начальника живописно голосит: сись-ки, сись-ки - стервец, а мне в этот момент сосиски хочется." "Ну, а дальше что?" "А дальше, если не выберут в администрацию тюрьмы, то опять кого-нибудь кокнем и потом ещё кого-нибудь кокнем". "Ах, жизнь похожа на тир из бутылок. Стоят пустые в ряд на столе, ты их пробиваешь из пистолета - пок!
– день, цок - сутки прочь, цок - год, цок - и вечность прошла". "Тише ты, дурак. Дай лучше выпить". "Если там кто-то не поссал в бутылку, возьми, я тебе брошу через окно". "На этом заканчивался романс с бутылкой". "Слушай, я просил тебя банки, банки с пьявками на ночь!" "Зачем мне твоя баба, хотя она порядочная пьявка..." (дворовый, видно, ослушался и вместо банок прислал жену, а может не ослушался).

Тошно в тюрьме Санто Диего Дель Тоска. "Давайте и мы будем тесать догматов доски". "Давайте - лучше просто доски будем тесать и ломать, тесать и ломать, мы ведь крепкие, мы из гвоздей, и нету крепче в мире людей - такое пережить". "А ты молоток..." "Молоток в смысле молодец или гвозди забивать?" "Молодец гвозди забивать другим в головы". "Слушай, давай сыграем в рифмы: тоска-доска, доска-тоска". "Давай. У тебя готово? Слушай:

Сбила ящик тоска

что ни мысль - то доска.

Полежу там, посплю,

вдруг тоску утолю".

Дворовый слабазил:

Я вступил в ДСК "Доска",

я родился. Какая тоска...

Потом вычеркнул и написал заново:

Я вступил в ДСК "Тоска",

я родился доски таскать

и сколачивать их, сбивать.

"Слушай, ты как Иосиф библейский, - о досках пишешь... Господня Гроба..." "А ты как Варрава на кресте, вопишь и каешься". "Давай теперь..." "Да хватит играть, хватит, займись ты делом..."

Займись ты делом,

черти ты мелом

сырым и белым

по грязным стенам.

– Кто гений, кто гений, кто гений? давайте сюда гения. Маруся, музыку и щипцы. О, ещё и еврейчик к тому же, извращенец рода человеческого!

Пойдем громить двойной погром, пойдем, пойдем, пойдем, пойдем. Мы пойдем черепа ваши выуживать - да в корзиночку, золотишко ваше выслеживать, - да в автопоилочку... Пейся, водочка, лейся, кровушка. Дай сотню, и отпущу, а то при всех штаны спущу. Не имей, еврей, сто друзей, а имей, еврей, сто рублей потому что иначе не откупишься. Слышишь ты, еврей, который сейчас каждый второй - ой-ой-ой-ой-ой-ой, какая шейка, виолончельная шейка. Ну, ну, ну, ну что ты, миленький, не будет больно. Маруся, я же сказал, музыку включай, давай корзину...